«    Сентябрь 2020    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
 





-- Материальная помощь сайту --

--Бонус |

Сейчас на сайте:
Пользователей: 0
Отсутствуют.

Роботов: 2
YandexGooglebot

Гостей: 8
Всех: 10

Сегодня День рождения:

  •     LordOfGames (21-го, 32 года)
  •     roobiwenz (21-го, 27 лет)


  • В этом месяце празднуют (⇓)



    Последние ответы на форуме

    Обсуждение вопросов среди редакторов сайта Рабочие вопросы 571 Джоник
    Флудилка Курилка 2220 Герман Бор
    Организационные вопросы Заявки на повышение 792 Джоник
    Стихи Мои стихи Кигель С.Б. 2472 Кигель
    Стихи Стихи для живых 82 KripsZn
    Проза Бог знает лучше. 0 Azad
    Рисунки и фото Мой обычный и не обычный декор и живопись. 7 минна8
    Флудилка Поздравления 1767 mik58
    Флудилка Время колокольчиков 205 Lusia
    Проза Приглашаю всех желающих в новый проект! 0 Furazhkin

    Рекомендуйте нас:

    Стихи о любви. Клуб начинающих писателей



    Интересное в сети




     

     

    -= Клуб начинающих писателей и художников =-


     

    Самый лучший художник

    Первый день весны выдался на удивление солнечным. Много света, льющегося по стенам, много запахов, хлынувших с улицы через форточку — таять начало раньше обычного. Пахло весенним сырым снегом и бензином, деревьями, отдающими влагу зимнего инея, который поблескивал на ветках робкими каплями. Жаль, что я не умею рисовать — мне кажется, я могла бы изобразить красоту во всех оттенках, если бы карандаш и краски хоть немного слушались меня.
    И все же это первое весеннее утро было прекрасно. Я вышла и захлопнула дверь.
    Пожалуй, кое-что в этот день действительно было не так, как в остальные. Ступив на первую ступеньку, ведущую на третий этаж, я вдохнула поглубже, и остановилась. Это был незнакомый запах, и когда самые первые его крупицы осели в моих легких, желудок скрутил спазм. Подавив порыв броситься вниз и поскорее вдохнуть свежий уличный воздух, я все же не смогла удержаться от искушения. Осторожно спустившись на площадку третьего этажа, я сделала еще один вдох. Мне показалось, что некое багрово-чёрное существо со слизким туловищем в ошметках плоти забирается мне в легкие через ноздри и сворачивается клубком.
    Я могла подойти к каждой двери поближе и узнать, откуда исходит этот кошмарный запах. Остановил меня только страх заблевать площадку. Быстро спустившись и выскочив на улицу, я откашлялась, избавляясь от смрадного воздуха и от гадкой иллюзии. Что ж, возможно, к моему возвращению источник этой вони исчезнет — а если нет, то я найду в себе силы принюхаться получше и понять, где его источник.
    ***
    В университете было тихо по сравнению с шумной улицей. Я взглянула на часы и поняла, что опоздала. Уже в третий раз.
    — Зайдете в перерыв, — неохотно подняв на меня глаза, процедил профессор.
    Я прикрыла дверь и села на лавочку в коридоре. В старинном здании были толстые стены, мало где можно было услышать такую тишину, как здесь. Именно услышать, ведь тишина — это не отсутствие звука. Это тихое звенящее эхо, как будто стая крошечных мотыльков с прозрачно-серебристыми крыльями пролетает мимо тебя всякий раз, когда ты напрягаешь слух.
    С лестницы донесся звук осторожных шагов.
    — Привет опаздывающим, — появившись из-за угла, улыбнулся мой одногруппник Саша и безнадежно покосился на дверь: — Не пускает?
    — Нет, — я усмехнулась.
    Саша присел на лавочку рядом со мной и, нахмурившись, навалился головой на стену:
    — Ты утром смотрела новости?
    — Нет, — пожала я плечами, — Я вообще их не смотрю. А что там?
    — Два человека пропали без вести, предположительно мертвы. Я к чему говорю — в твоем районе это произошло. За последнюю неделю.
    Я вздохнула и посмотрела в окно. Верхний этаж. С сосулек, подсвеченных полуденным солнцем, скатывались капли. Весной гораздо больше шансов быть убитым подтаявшей сосулькой, чем кровожадным маньяком. Саша вслед за мной бросил короткий взгляд на окно и продолжил:
    — Ты хотя бы для своей же безопасности иногда поглядывай на экран.
    — Такое случается не так уж редко, в новостях одни убийства, кражи и прочий криминал. Смотреть там нечего. Ни уму, ни сердцу.
    ***
    — Итак, какова же главная задача искусства? Теоретики классицизма считали главной задачей искусства воспитание общества, где должен действовать сильный нравственный критерий, воодушевляющий человека и направляющий его поступки. Чтобы проанализировать это на примерах…
    Я разочарованно захлопнула тетрадь, предварительно зачеркав неудачный рисунок. Саша, сидевший рядом со мной, зевал и вяло поглядывал на часы. Я краем уха слушала пафосные рассуждения профессора вперемешку с сухими цитатами из энциклопедии. Моя очередная попытка изобразить на бумаге что-то, хотя бы отдаленно похожее на человеческий профиль, провалилась.
    — Тебе не кажется, что это странно — читать студентам-психологам лекцию по искусствоведению, совершенно не касаясь нашего профиля? — вздохнула я, поворачиваясь к Саше.
    Он улыбнулся:
    — Ты о чем? Если ты об арт-терапии, архетипах мифологии, или хотя бы о книге Выготского, то запомни простую вещь: искусство и психология — несовместимые вещи. Любого творческого человека стошнит от одного подзаголовка: «Анализ эстетической реакции».
    — Да ну, — я скептически поморщилась, — Разве нельзя рассматривать искусство иначе, нежели как цепочку реакций отдельных участков мозга на субъективный эстетический объект?
    Саша пожал плечами и хитро поднял брови:
    — Кого ты пытаешься в этом убедить? Да-да, именно поэтому ты так отвратительно рисуешь и совершенно не умеешь петь. Не обижайся, пожалуйста — я лишь хочу сказать, что психолог из тебя выйдет замечательный. А вообще… нам обоим лучше не пытаться рассуждать об искусстве.
    ***
    Когда я возвращалась домой, солнце уже садилось. Я думала о предупреждении Саши. Вряд ли мне грозит стать жертвой маньяка, ведь я не гуляю по ночам в безлюдных местах и не сажусь в машину к незнакомцам. Интересно, кем были те люди, которые пропали, или предположительно убиты? Умерли ли они красиво? Есть ли человеку разница, как его убьют — выпотрошат кишки или полоснут по горлу ножом? Если подумать, это вполне нормальный вопрос для психолога.
    Когда я поднялась на крыльцо, меня ждал неприятный сюрприз — домофон не реагировал на ключ. Я наугад нажала две цифры. Оранжевое солнце растекалось по окнам, отражавшим фиолетовую гладь безоблачного неба. Долго никто не отвечал, и я уже хотела позвонить в другую квартиру, решив, что хозяев нет дома. Но наконец из динамика раздался приятный мужской голос:
    — Я могу вам чем-то помочь?
    Меня слегка удивил необычно вежливый тон, и я, сама того не ожидая, улыбнулась — хоть собеседник, конечно, и не мог видеть моей улыбки:
    — Извините за беспокойство. Я не могу попасть в подъезд, что-то не так с домофоном.
    Собеседник, мягко проговорил:
    — Не стоит извиняться. Каждый день что-то идет не так, и часто это к лучшему. Ведь если бы все всегда было «так», не осталось бы места случайностям. Вы не находите?
    Слегка замявшись, я снова улыбнулась, чувствуя некоторую неловкость из-за того, что мыслю на другой волне:
    — Случайности не всегда к лучшему. И если мне хочется поскорее попасть домой и съесть ароматную яичницу, то сложности с домофоном меня не радуют.
    Из динамика раздался деликатный смешок, больше похожий на тихое шуршание:
    — Что ж, приятного вам аппетита. Надеюсь, в следующий раз домофон проявит большую внимательность к вашим насущным потребностям.
    В следующую секунду я услышала приветливый писк замка, и дверь открылась. Все еще будучи слегка удивленной этим коротким разговором, я ничего не ответила и просто стала подниматься к себе.
    На третьем этаже мое утреннее любопытство проснулось вновь. Нет, сейчас запах был почти неощутим, и любой другой бы ничего не заметил. Но я чувствовала этот запах, откуда бы он ни исходил. Полностью исчезнуть за каких-то полдня он не мог, даже если его источник был устранен. Испытав легкое разочарование, я поднялась к себе, все еще прокручивая в голове странный разговор. Кто бы это мог быть?
    ***

    Некоторые дни словно созданы для самых неожиданных встреч. Утро четверга казалось слишком пасмурным, а тягостно-свинцовое небо, казалось, сейчас опустится мягкой подушкой на острия антенн крыши дома напротив, и тогда нескончаемый поток воды ли, снега ли, затопит дома до половины.
    На улице было пусто, и мне вдруг представилось, что это могла бы быть идеальная постапокалиптическая картина — все как всегда: дома, деревья, даже талый снег и блекло-желтая прошлогодняя трава на проталинах, но не осталось никого живого. Должно быть, это была бы прекрасная картина, исполненная той истинной тишины, которую не нарушают даже потоки серебристых мотыльков, в серо-сизых, белесых и черновато-бурых тонах.
    Однако, образ легко разрушился, когда впереди появился человек. Шел он довольно быстро, но в то же время спокойно и совершенно бесшумно. Я поняла, что все еще стою на крыльце и смотрю на довольно-таки унылый пейзаж, когда должна уже быть на полпути к остановке. Человек тем временем поднялся по ступенькам и, задержав на мне взгляд, остановился у двери. Я с любопытством подняла на него глаза. Это был мужчина лет тридцати, среднего роста и изящного сложения, одетый в черные джинсы и черное пальто. Лицо его, очень живое и пластичное, казалось утонченно-болезненным, и в то же время искренняя благожелательная улыбка придавала ему вид деликатного и уверенного в себе человека.
    — Неужели вы снова не можете попасть в подъезд?
    — Так это с вами я говорила? — я с интересом повернулась. — Нет, сейчас я только что вышла.
    Мне не хотелось спрашивать, как он понял, что это была именно я. Вероятно, природная способность угадывать человека по голосу. Глупо было бы любопытствовать.
    Мужчина, кивнув, помолчал, продолжая разглядывать меня с легкой улыбкой. Чувствуя смущение, я, однако, не могла просто уйти. Я видела, что он хочет сказать что-то еще, но затянувшееся молчание действовало угнетающе. Наконец он спросил:
    — Вы любите рисовать?
    — Нет, я… Не люблю, — ответила я, поджав губы.
    Мне не хотелось признаваться, что я просто не умею этого.
    — Странно. Видите ли, я художник, и я легко узнаю людей с художественным видением. Сейчас вы так смотрели на этот незамысловатый пейзаж, что я просто увидел вас перед мольбертом…
    Он замолчал с какой-то извиняющейся и разочарованной улыбкой. Я отвернулась, пытаясь не показать, что настроение у меня упало.
    — Жаль, что вы ошиблись, — пожала плечами я. — Думаю, хороших художников и так достаточно. Может быть, вы и нарисуете этот пейзаж?
    Мужчина заинтересованно наклонил голову и окинул взглядом окрестности:
    — Может быть. Что ж, всего доброго.
    — И вам, — кивнула я, когда мужчина уже скрылся в подъезде.
    Я спустилась и направилась к остановке. На какой-то миг мне показалось, что я не смогу сдержать слезы. Но они быстро отступили. И улица показалась самой обычной, без единой детали, отличающей ее от сотни других таких же улиц. Не велика потеря, что я не нарисую ее.
    ***
    Прошло около двух недель. Весна стремительно вступала в свои права, а ручьи прочертили темноватые дорожки в сыром снеге, похожем на стекло. Мне все чаще казалось, что эта весна должна быть особенной. Впрочем, такое чувство было у меня каждый год.
    Однажды, вспомнив совет Саши, я все же включила новости. Череда странных исчезновений распространилась на весь город. Бесследно пропало еще три человека, а предыдущие двое были найдены в черных водонепроницаемых пакетах на помойке. На дальней окраине. Собаки учуяли запах несвежей плоти и растащили человеческое мясо по окрестностям, вплоть до ближайшей автостоянки, где полицейские быстро сориентировались в ситуации.
    Саша предостерегал меня каждый день. "Теперь никто не сомневается, что это дело рук серийного убийцы, — сказал он. — Так что ты нигде не в безопасности». «Тем меньше вероятность, что убийца выберет именно меня», — отмахнулась я. Эти убийства казались мне чем-то нереальным. В моем привычном мире не было места расчлененным трупам, выброшенным на помойку. «Ты слишком много значения придаешь своим выдумкам», — сказала я Саше однажды. «А ты разве нет?» — ответил он мне.
    ***
    Следующая встреча с загадочным человеком не заставила себя ждать. Был вечер, один из тех солнечных теплых вечеров, когда не хочется возвращаться домой. На улице пахло летом и свежей травой, хотя еще лежал снег. В подъезде было темно, но свежо.
    Он стоял возле окна в коридоре и курил, задумчиво глядя в открытую форточку. Услышав шаги, он обернулся. Я слегка улыбнулась, он выбросил сигарету и закрыл форточку со словами:
    — А вот и вы. Я именно вас и жду.
    — Меня? — я непонимающе посмотрела на него.
    Он с приветливой улыбкой коснулся моего плеча:
    — Помните, я ведь говорил вам, что я художник? Я хотел бы нарисовать ваш портрет. Если не очень спешите, я бы хотел, чтобы вы зашли ко мне.
    Я собиралась отказаться, сославшись на то, что во мне ничего интересного нет. Но в какой-то момент мне показалось, что этот человек, возможно, видит во мне что-то, чего не вижу я сама. Этот вечер был теплым и слишком уж тихим, меланхоличным. В такой вечер непременно придут грустные мысли, если останешься в одиночестве.
    — Почему бы и нет, — кивнула я.
    Он удовлетворенно кивнул:
    — Меня зовут Олег.
    — А меня — Олеся.
    Он снова кивнул, рассеянно улыбнувшись.
    В квартире художника было очень просторно. Светлые стены и лаконичная обстановка, никаких лишних вещей. Запах красок и бумаги, медленно капает вода в ванной. Ветер из слегка приоткрытого окна колышет белую занавеску. В углу комнаты я заметила несколько полотен, повернутых рисунком к стене.
    — Можете посмотреть, — улыбнулся художник, поймав мой взгляд.
    Я осторожно повернула первую картину к себе. На ней были изображены птицы, много птиц на крыше какого-то высокого старинного здания из красного кирпича. Это были не просто голуби, эти птицы казались более похожими на людей, чем сами люди. Я с трудом отвела взгляд, поймав себя на мысли, что у этих голубей слишком умный взгляд. Мне не хотелось знать, о чем они думают.
    — Люди могли бы быть как птицы, — задумчиво заметил художник, — если бы только… они не были людьми.
    На другой картине были лица. Похоже, художник изобразил толпу. Много людей, каждый из них что-то говорил, у всех этих лиц были разные выражения, и это действительно завораживало — их эмоции и взгляды, поворот головы и жесты не казались хаотичными, как если бы они были запечатлены случайным фотографом. Пожалуй, про каждого из них можно было что-то сказать, и для этого хватало беглого взгляда.
    На следующей картине я увидела лес, удивительный зеленый лес, каким он может быть только в воображении. Теплые солнечные лучи текли сквозь пушистые ветви елей, скользили по медово-рыжей коре сосен и спускались на мягкий ковер травы. Эта картина понравилась мне больше других. В ней было столько тепла и уюта, что ее мог создать только человек, имеющий столько же тепла в своем сердце.
    А на следующей картине я увидела знакомый пейзаж.
    — Это же…
    — Да. Помните, вы предложили мне самому нарисовать эту улицу? Мне кажется, я знаю, что вы думали тогда.
    Олег посмотрел на меня задумчиво, я снова перевела взгляд на картину:
    — И что же?
    — Мысли не всегда нужно выражать словами, — он пожал плечами, бесшумно отойдя. — Просто посмотрите на картину хорошо и скажите, удалось ли мне поймать вашу мысль.
    Я посмотрела на эту пасмурную тишину, и сизый воздух, и отражение тусклого солнца в окнах. Пусть бы все так и оставалось.
    — Да, — улыбнулась я. — Думаю, да.
    Олег вышел на середину комнаты, выдвинув из-за шкафа мольберт, на котором было расположено большое полотно. Он специально повернул его так, чтобы я не видела, что там изображено.
    — Я рисую эту картину уже почти год, — пояснил он. — Не так уж часто удается найти то, что приносит вдохновение. Но она уже почти готова.
    — А что на ней? — спросила я.
    Олег загадочно покачал головой, легкая дрожащая улыбка пробежала по его лицу.
    — Покажу, когда закончу, договорились?
    Пожав плечами, я села в кресло, на которое он указал. В этой бархатной тишине удивительно чужими казались звуки шагов на площадке, мяуканье кошки за стеной. Олег молча выводил рисунок на полотне, изредка бросая на меня короткий взгляд.
    — Вы женаты? — спросила я.
    Помедлив, Олег кивнул, заметив мой взгляд. Кольцо на пальце подтверждало это, но ясно было, что в своей аскетически маленькой квартире он живет один. Расспрашивать я не стала.
    — А у вас есть молодой человек? — через какое-то время спросил Олег как будто из вежливости.
    — Нет, — я покачала головой.
    — А как же тот юноша, который провожает вас? — почти равнодушно, но с некоторым любопытством поинтересовался он.
    — Это мой друг. Он провожает меня, потому что… — я замялась и слегка усмехнулась. — Он боится, что на меня нападет маньяк. Тот, про которого говорят в новостях.
    — У вас заботливый друг, — тонко улыбнулся Олег. — А вы не боитесь?
    Я не сразу ответила. Этот вопрос казался парадоксально несерьезным, и я сама не могла понять, почему.
    — А смысл? Говорят, что страх смерти хуже самой смерти. И вообще, я не могу бояться какого-то абстрактного убийцы. Вот если он будет стоять передо мной, тогда, может быть, и испугаюсь.
    Олег вздохнул и задумчиво посмотрел на меня несколько секунд, потом снова принялся за рисунок.
    — Я слышал другое. У кого нет чувства страха, у того нет и чувства жизни, — наконец бросил он немного грустно.
    Я слегка улыбнулась, не совсем понимая его слова:
    — А что насчет вас? Неужели вы тоже боитесь?
    Любовно глядя на холст, Олег покачал головой и тихо усмехнулся:
    — Что вы. Единственное, чего я мог бы бояться — не успеть закончить картину. Но я ее все равно закончу, вы же понимаете?
    Я кивнула. Я прекрасно понимала это чувство. И впервые за долгое время я в полной мере ощутила знакомую пустоту, которую давно научилась не пускать к себе в сердце.
    ***
    Мы сидели в уютном кафе — я, Саша и наша одногруппница Лиза.
    — Я просто чувствую, как трачу свою жизнь впустую, — задумчиво говорила Лиза, размешивая трубочкой свой молочный коктейль. — Теперь я приняла решение. И не буду жалеть, что забрала документы. Я снова попробую поступить на актерский, снова сдам экзамены и начну все сначала.
    — А если снова завалишь? — сочувственно вздохнул Саша.
    — В этот раз я подготовлюсь лучше, — упрямо посмотрела перед собой Лиза. — Я смогу.
    — А если останешься вообще без профессии? Всякое случается, знаешь ли. А вступительные испытания там сдать сложнее, чем экзамен. Где гарантия, что потом не придется официанткой работать? — спросила я.
    Я впервые говорила в унисон с Сашей и впервые поняла, почему мы дружим — мы рассуждали по-разному, но говорили одинаково. Но Лиза только нахмурилась:
    — Тебе легко говорить. Ты — одна из лучших в группе, ты занимаешься тем, что тебе нравится. Ты не понимаешь, как это тяжело — не иметь возможности заниматься тем, что тебе по душе.
    — Ну, конечно, прости, — хмыкнула я. — Как я могла забыть. Просто я не стучусь в закрытые двери, особенно если за ними никого нет. И никому не советую.
    Саша покрутил в руках салфетку и задумчиво проговорил:
    — Если бы за ними никого не было, они не были бы закрыты. Может, стоит постучать еще раз?
    — Это скорее философский вопрос. Просто я действительно не вижу смысла бросать все за год до получения диплома.
    Лиза развела руками:
    — А я не вижу смысла приносить себя в жертву нелюбимому делу.
    Повисло молчание, которое казалось нашим с Сашей общим поражением. Наша подруга была права и неправа одновременно. Но единственный весомый аргумент сможет привести жизнь, и то спустя несколько лет, когда станет ясно, чей выбор оказался верным.
    — Если не бросить сейчас, то потом будет поздно, — тихо, как будто в пустоту, сказала Лиза, спрятав лицо за волной каштановых кудряшек. — Если долго все взвешивать, то замрешь на месте от страха сделать ошибку. А когда прозреешь, будет действительно поздно. Это самое страшное преступление — предать, убить самого себя. Расчленить свою душу и по кусочкам законсервировать, спрятав в самом дальнем чулане.
    — Как все серьезно, — поморщилась я. — Не надо. Многие так живут и ничего.
    — Вот именно… ничего, — грустно улыбнулась Лиза. — Мне пора. Всем удачи, и мне особенно.
    — Удачи, — почти одновременно повторили мы с Сашей.
    Лиза встала и скрылась за дверями кафе, я наблюдала за ней из окна, пока она не перешла дорогу и не села в автобус. Внутренне я от всей души желала ей удачи и пыталась подавить легкое чувство зависти.
    — И ты никогда не жалела? — услышала я тихий вопрос Саши. — Талант это1%дарования и99% пота. Просто кто-то выбирает более легкий путь… Как ты.
    — А среди творческих людей 1% талантливых и 99% кропотливых трудолюбивых… бездарей, — пожала я плечами. — Если не можешь быть Моцартом, то можешь хотя бы не быть Сальери.
    Саша еле заметно улыбнулся, задумчиво свернув из салфетки журавлика.
    — Все или ничего? Ты более романтична, чем я думал. Если тебе от этого станет легче, то ты действительно рисуешь хуже некуда.
    Я пожала плечами. От этих слов мне не сильно полегчало, но чувство зависти ушло. И я задумалась о том, что Лиза, может быть, еще сможет восстановиться в университете, если ее мечты об актерской карьере в очередной раз сокрушит неумолимая действительность.
    ***
    Я постучала в дверь. Какое-то время оттуда не доносилось никаких звуков, потом послышались тихие шаги.
    — Привет, — я улыбнулась.
    Олег стоял передо мной слегка удивленный.
    — Привет. Точно… Сегодня же четверг, — он нахмурился и замялся. — Совсем забыл, что мы договорились на сегодня. Мне следует хотя бы иногда смотреть на календарь.
    Он обезоруживающе улыбнулся. Я пожала плечами:
    — Если я не вовремя, зайду в другой раз.
    Он на миг задумался, а потом, покосившись куда-то вглубь квартиры, осторожно открыл дверь:
    — Проходи.
    — Нет-нет, если ты занят..., — я неловко отступила.
    — Все в порядке, на самом деле я уже закончил. Просто забыл, что ты придешь сегодня, — сказал он рассеянно.
    Он быстро прошел вперед, словно забыв про меня. Пахло красками и мятным чаем, по потолку гуляли блики неяркого вечернего солнца. Входя в комнату, я услышала звук задергиваемой ширмы. Половина комнаты была отделена ею. Олег вынес из-за ширмы мольберт с уже установленным на нем полотном.
    — Скоро я закончу, — он немного грустно улыбнулся. — Осталась буквально пара лиц.
    — Лиц? Ты рисуешь людей? — я с интересом покосилась на ширму.
    — Не только, — он покачал головой. — Еще я рисую… души. По крайней мере, пытаюсь.
    Я вспомнила картину с птицами. У них определенно были души. Человеческие ли? У леса, изображенного на другой картине, тоже была душа. Живая, настоящая.
    — А разве человек и душа могут существовать по отдельности? — спросила я.
    Олег ответил не сразу. Он снова отошел за ширму и вынес оттуда краски, а потом снисходительно улыбнулся:
    — Разумеется, могут. Даже так: они редко существуют вместе. Вот скажи, ты часто видишь людей с душами? И все ли души, которые ты видишь, принадлежат людям?
    Вопрос поставил меня в тупик.
    — Ты про призраков, что ли? — я непонимающе подняла глаза на Олега.
    Он внимательно смотрел на холст, потом перевел взгляд на меня.
    — Ну что за глупости, какие призраки? Хотя, образ, который изображает художник, тоже достаточно призрачен — ты видишь что-то прекрасное, а другой ничего этого не замечает. Это и есть душа. Она несет в себе целый мир, ты только смотришь на нее…
    Олег замолчал, задумчиво глядя на холст.
    — … И видишь целую жизнь? — продолжила я.
    — … Которой никогда не было, — ласково улыбнувшись, закончил Олег.
    Я прикрыла глаза. Мы оба молчали, но эта тишина не казалась гнетущей — она означала спокойствие и умиротворение. И звенящая мелодия прозрачных мотыльков струилась под потолком, теряясь среди солнечных бликов.
    — Мне нужно идти, — сказала я, посмотрев на часы. — Спать хочется, сегодня был трудный день.
    Было уже достаточно поздно, завтра снова рано вставать, и кроме всего прочего в этой духоте меня замучила жажда.
    Олег нехотя отложил карандаш и кивнул:
    — Хорошо. Я провожу тебя.
    Он встал, осторожно взял мольберт и переставил за ширму. На подоконнике возле нее стояла, по-видимому, забытая, кружка с мятным чаем. Я потянулась к ней:
    — Можно?
    Олег в одно мгновение оказался возле меня и мягко забрал кружку:
    — Не пей. Он… холодный. Если хочешь, я налью свежего.
    Я почувствовала неловкость. Должно быть, с моей стороны это было действительно невежливо.
    — Извини. Мне уже пора. Можно просто воды?
    Олег кивнул с улыбкой и вышел в кухню. Я могла бы пойти к двери или проследовать за Олегом. И вряд ли меня можно было назвать слишком любопытной, чтобы Олег всерьез опасался, что я это сделаю — загляну за ширму.
    Я осторожно отогнула мягкую ткань, тщательно придвинутую к самой стене. Что человек может скрывать за ширмой, если кроме него в квартире никто не живет?
    Из-за плотной ткани сюда не проникал свет от окна, и в полумраке я не сразу разглядела силуэт. В плетеном кресле у стены сидел человек. Я замерла, не понимая. Не мог же он сидеть здесь все это время, пока я была у Олега. Медленно, не нарушая тишины, я отвела ширму, впуская вечерний свет. Это был юноша, примерно моего возраста или чуть старше, со светлыми чуть волнистыми волосами.
    Олег подошел сзади незаметно. Он взял меня за руку, и я только в этот момент поняла, что руки у меня дрожат.
    — Любопытная, — в тихом голове слышалась грустная усмешка. — Подойди, посмотри. Ты же умеешь видеть красоту.
    Мне казалось, что я не смогу сдвинуться с места. Но Олег ждал. Юноша в кресле сидел неподвижно, он более походил на манекен. Или на мертвеца. Осторожно приблизившись, я заглянула ему в лицо — оно было светлым и безмятежным, как будто ничто уже не трогало его, ничто не волновало. Глаза под закрытыми веками не шевелились. Уже чувствуя, что это безнадежно, я все же прикоснулась к его руке в том месте, где должен был быть пульс. Кожа была еще теплой. А вокруг витал легкий аромат мяты.
    Я не смела обернуться. Если это правда, то мне не выйти живой из этой квартиры. Не может же все закончиться как в дурацком детективе — «ты знаешь слишком много»… Конечно, нет, ведь он еще жив. Он просто спит…
    Подняв глаза на Олега, я увидела его немного задумчивую, немного смущенную улыбку.
    — Возьми, попей, — он протянул мне стакан с водой.
    Я отступила на шаг, не зная, бросаться ли к двери или попытаться прояснить то, что выглядит таким неправдоподобным.
    — Пей, — более строго повторил Олег и посмотрел на меня в упор, продолжив успокаивающим тоном, — Это просто вода.
    Помедлив, я заставила себя взять стакан. Олег не сводил с меня глаз. Я осторожно сделала несколько глотков. Олег удовлетворенно кивнул.
    — Он… спит?
    Олег ласково посмотрел на меня, потом чуть приобнял за плечо и направил к двери:
    — Конечно. Тебе, кажется, еще недавно тоже хотелось спать. Пойдем.
    В этой звенящей тишине мы покинули комнату. Мне казалось, что я чувствую по всей квартире запах мяты, он обволакивал меня. Это было обманчивое ощущение, которое душило и уносило пол из-под ног.
    В прихожей Олег подождал, пока я дрожащими руками справлюсь со шнурками, и вышел вслед за мной на площадку.
    — Я провожу до квартиры, — сказал он, запирая дверь на ключ.
    Он запер дверь на ключ, чтобы подняться на один этаж и вернуться обратно. На секунду мне показалось, что меня захлестнет волна истерического смеха, ведь теперь мне была известна причина его беспокойства. Но вместо смеха из меня вырвался лишь неожиданный вопрос:
    — Твоя картина будет очень красивой?
    — Она будет лучше всех прежних. Ты увидишь ее, как я уже говорил.
    Это звучало обнадеживающе — быть может, он действительно дал мне просто воду. Мы поднялись по лестнице, и эти два пролета казались невероятно длинными. Олег наблюдал, как я открываю дверь. Уже заходя в квартиру, я обернулась и сказала:
    — Знаешь, на этот раз тебе следует… закончить раньше, чем начнет… пахнуть.
    Я неловко подняла глаза на Олега. Он благодарно улыбнулся:
    — Да, знаю. Просто нелегко бывает отпустить красоту. Что ж… Надеюсь, что еще увижу тебя.
    ***

    Почти месяц я не видела Олега. Я не встречала его на площадке, больше не чувствовала отвратительного запаха, проходя мимо его двери. Оттуда не доносилось даже звуков — иногда я останавливалась на площадке, прислушиваясь; но едва снизу раздавались шаги, я тут же замирала от страха. Человеческая психика — удивительная вещь, кому это знать, как не мне. И я почти убедила себя, что все это было не по-настоящему. Чересчур богатое воображение? Сон, вырвавшийся на территорию реальности? И в самом деле, в моем мире не было места сумасшедшему художнику, прячущему трупы в своей квартире. В моем мире была курсовая работа, практика и пять экзаменов. «Что может быть важнее?» — иронизируя, спросил однажды Саша. «Все, что угодно» — эхом отозвалась я. — «Какая разница, что для тебя важно, если знаешь, что делать следует». Саша слишком хорошо меня знал: «Ну да, если только это и остается…»
    Однажды вечером, когда я уже готовилась ко сну, раздался звонок в домофон. Я подумала, что кто-то наверняка ошибся номером квартиры.
    — Добрый вечер, — раздался в трубке знакомый голос.
    Я молчала. Я была несколько смущена тем, что вместо страха я испытываю какую-то грустную радость — все-таки я скучала.
    — И вам, — неуверенно ответила я. — Вечер добрый.
    Я почти почувствовала, как Олег улыбнулся.
    — Вы верите в случайности?
    — Случайности не всегда к лучшему, — механически повторила я свои слова при нашем первом разговоре.
    Удивительно, что я помнила тот разговор наизусть.
    — В таком случае вы можете не верить, но на этот раз домофон не впускает меня. А я очень спешу попасть домой.
    В его голосе звучала ирония, и я представила, как он с легкой улыбкой подходит к подъезду, поднимаясь на ступеньки, и даже не достает ключи.
    — Какая жалость, — улыбнулась я. — Эта техника так ненадежна.
    Повисшее молчание не было неловким, оно было наполнено сотней противоречивых фраз, и, казалось, только подождав можно узнать, какая из них будет произнесена.
    — Я закончил картину, — наконец раздался в трубке неожиданно серьезный голос художника. Помнится, вы хотели ее увидеть…
    — А вы, помнится, хотели попасть домой, — эхом ответила я.
    Нажав кнопку, чтобы открыть дверь подъезда, я повесила трубку. Иллюзия о том, что это был сон, улетучилась, и ко мне вновь вернулось ненавистное ощущение того, что я допустила какую-то ошибку. Возможно, не одну. Возможно, очень давно. Я уже потеряла надежду понять, чья она была — моя ошибка, или ошибка природы?
    ***
    — Хорошо, что ты пришла, — Олег открыл дверь, и его улыбка была более искренней, чем когда-либо.
    В квартире впервые было свежо, пахло яблоками и жасмином, из распахнутых окон доносился уличный шум. Теперь его жилище не напоминало изолированный мирок со своими собственными ангелами и демонами. Теперь это была обычная квартира одинокого человека, пустоватая и не слишком уютная.
    Оглядевшись, я заметила пару чемоданов у дальней стены, где раньше была ширма. Я вопросительно посмотрела на Олега.
    — Думаю, настало время сменить обстановку, — сообщил он. — Может, в другом городе все сложится иначе.
    — Куда ты уезжаешь? — спросила я.
    Это казалось чересчур предсказуемым — перевернуть все с ног на голову и сбежать. В общем-то, это свойственно всем талантливым людям — только они могут ставить свою собственную мораль выше общественной и не выглядеть эгоистами.
    — Еще не знаю. Это вовсе не важно, — он подошел к окну и с любопытством выглянул, как будто раньше никогда этого не делал. — Просто сяду на ближайший поезд. Планы составляют те, кто еще не понял, как прекрасны случайности.
    — И когда ты уедешь?
    — В ближайшие дни. Осталось уладить кое-какие мелочи и..., — Олег покосился на дверь ванной, —… очистить помещение.
    Проследив за моим взглядом, он добавил:
    — Не ходи туда.
    — Не пойду, не волнуйся, — поморщилась я.
    Он понимающе усмехнулся, внимательно посмотрев мне в глаза. Я отвернулась и спросила:
    — Ты снова будешь… рисовать?
    Я смотрела на то место, где была ширма. Плетеное кресло все еще стояло рядом с чемоданами. Возможно, следующий жилец будет сидеть в нем вечерами. И пить мятный чай.
    — Я еще ничего не знаю. Знаю только, что буду, наверное, скучать по тебе.
    Он сказал это почти искренне и рассеянно обвел взглядом комнату, а потом его глаза остановились на мне и вдруг погрустнели. Мне почему-то стало не по себе от этого взгляда.
    — И я тоже буду скучать, — сказала я.
    Олег покачал головой:
    — Не думаю. Такие вещи забываются гораздо быстрее, чем кажется.
    Я удивленно подняла брови:
    — Но ведь ты же будешь помнить?
    Олег загадочно улыбнулся:
    — Да. У меня останется картина.
    — Ты покажешь ее мне?
    Олег кивнул и поманил меня за собой. Картина стояла отдельно от остальных полотен, она все еще пахла краской. Видимо, Олег закончил ее совсем недавно.
    Он развернул картину ко мне и отошел. На ней была изображена панорама незнакомого города, вид сверху. Летний пейзаж зеленых аллей, блестящие крыши светлых зданий в классическом стиле. Лица людей невозможно было различить с такой высоты, вид был сделан как будто из-под самого неба. И сюда, к облакам, поднимались птицы — они взлетали с крыш домов, парили в поднебесье. Их крылья вздымались с каждым взмахом, и каждый взмах делал их ближе к свету, к солнечной дымке, в которой утопали облака.
    И эти птицы были бы самыми обычными, если бы не то, что у них были человеческие лица. Это были люди разного пола и возраста, мало похожие друг на друга. Однако, что-то в этих лицах было не человеческое, не животное, а… вечное. И была в них почти божественная безмятежность, мудрость и спокойствие, которого я никогда не видела у людей. В их глазах отражалось солнце.
    У одной из птиц было лицо того юноши, которого я видела в кресле. Он был именно таким, как я его запомнила — умиротворенным и прекрасным, с одной лишь разницей — его глаза были открыты, как и у других. И в этих глазах отражалось столько всего, что не свойственно человеку, столько всего, что должно было быть свойственно его лучшей ипостаси — нет, эти люди не походили на манекенов. Они были живыми, более живыми, чем это возможно. Но и на людей они походили менее всего…
    Я смотрела на эти лица и никак не могла понять, что же отличает их, что придает им это сияние? В самом верху была изображена большая птица с лицом красивой женщины, ее легкая улыбка и чистый вдохновенный взгляд, казалось, были изображены с особой тщательностью.
    — Это моя жена, — раздался над моим плечом голос Олега. — Она прекрасна, правда? Намного прекраснее, чем была при жизни. Как и все они.
    В его голосе слышалась какая-то почти безумная невообразимая тоска, словно он до сих пор старался оправдаться, но сам понимал безнадежность этого.
    — Неужели оно того стоило? — пробормотала я. — Ты любил ее?
    Художник судорожно вздохнул и после небольшой паузы сказал:
    — Я и сейчас ее люблю. Еще больше, чем тогда. Я люблю их всех, — он нежно провел рукой по краю холста. — Посмотри, как они хороши. Разве ты встречала когда-то такую красоту? Разве можно их не любить?
    Я не могла отвести взгляд от картины, всматриваясь в лица этих людей-птиц. Как жаль, что я не видела никого из них при жизни. А потом я увидела себя. Это была птица с левого краю картины, и я сначала даже не поняла, что это мое лицо. Безусловно, все черты лица были моими, и портрет был безупречным. Но это лицо принадлежало не мне и не могло принадлежать никому из людей.
    — Разве это я? — недоверчиво спросила я. — Ты нарисовал не меня. Я не знаю, кто это, но точно не я.
    Художник усмехнулся, бесшумно подошел и положил мне руку на плечо:
    — А как ты думаешь? Это души. Помнишь, я говорил тебе? Ты ведь тоже можешь их видеть, не так ли? Душа живет в человеке, но не принадлежит ему. Я… освобождаю их. Теперь ты понимаешь цену?
    Я молчала, потому что не понимала. Я больше не чувствовала запах краски, теперь я слышала шум листвы, запах мора и взмахи крыльев… Куда летят эти души? Узнаю ли я?
    — Но ведь я жива. Почему? Ты можешь запечатлеть душу, не убивая то, что является сосудом для этой души? Зачем тебе эти жертвы?
    Олег улыбнулся как-то по-детски беспомощно и горько:
    — Потому что художник не должен лгать. Как бы отчетливо я ни видел душу, как бы прекрасна она ни была, реальный человек все равно не такой, каким я его себе представил, едва увидев. Чтобы осталась лишь правда, нужно уничтожить все несущее ложь. Когда человек умирает, остается лишь образ, который я изобразил. И можно сказать, что я оказал ему неоценимую услугу, сделал прекраснейший комплимент, который сам же претворил в реальность. Ты никогда не станешь такой, какой я тебя изобразил. И никто из них не стал бы.
    Он отошел в сторону, и в комнате вдруг стало холодно, как будто в окна внезапно ворвался северный ветер. Но я знала, что на улице по-прежнему стоит жара, раздаются гудки машин и людские голоса. Сейчас все это казалось бесконечно чужим. Эта весна действительно все изменила. Почти так, как я и хотела — по крайней мере, я увидела то, что было важнее всего, случавшего со мной ранее. К этому я шла всю свою жизнь? Можно ли считать это грустной иронией? Или кто-то совсем запутался в собственной жизни?
    За спиной у меня послышались шаги. Я медленно повернулась, ожидая увидеть все, что угодно — от привычной рассеянной улыбки до чашки мятного чая в руках. Я вдруг поняла, что окна закрыты. В комнате стояла тишина, и даже прозрачные мотыльки словно попрятались, прекратив свой звон.
    Олег задумчиво окинул взглядом комнату и как-то неуверенно покосился на картину, стоявшую за моей спиной.
    — Отойди, пожалуйста, немного влево, — мягко попросил он.
    В руке у него был пистолет. Я впервые подумала о том, что случилось бы, если бы мы не встретились. Действительно, что? И тут я вспомнила слова Лизы: «Ничего». Что может быть страшнее, чем когда твоя жизнь — это сплошное «ничего»? Был ли у меня другой путь? Может быть, если бы я смогла найти новое любимое дело.
    Я обернулась и еще раз посмотрела на картину. Она была прекрасна. И я никогда бы не смогла простить себе, что не сообщила в полицию сразу же, как узнала — еще месяц назад. Но теперь это было неважно. Совесть недолго будет меня мучить. Да и кто смог бы нарисовать подобное? Точно не я. Раньше я страдала бы из-за этой мысли, но теперь, глядя на полотно, я вдруг поняла, что выполнила свое предназначение. Красота имеет свою цену. Все имеет свою цену — и неизведанное ранее чувство того, что ты впервые оказался на своем месте, в свое время, тоже имеет цену. Иногда человек всю жизнь идет к этому. А иногда ценой оказывается сама жизнь.
    С улицы раздался вой сирен. Я улыбнулась, но улыбка вышла какой-то слабой. Сделав шаг влево от картины, я прошептала:
    — Ладно, давай… Знаешь, я ведь все-таки вызвала полицию. Прямо перед тем, как идти к тебе.
    Олег кивнул:
    — Прекрасно. Я знал, что сделаешь это не раньше, чем я закончу картину.
    — А я знала, что ты убьешь меня не раньше, чем покажешь мне ее.
    Олег поднял пистолет и нажал на курок. Я ничего не почувствовала, хотя слышала звук выстрела в полной тишине. А потом воздух вокруг меня как будто начал сгущаться, застилая взор. Словно все куда-то провалилось, и меня затягивало в ту же воронку.
    Когда ноги подкосились и дышать стало больно, я почувствовала ладонью липкую кровь, которой уже пропиталась моя рубашка. Последним, что я увидела, были полицейские, ворвавшиеся в комнату. Их голоса доносились как будто издалека, а воздух перед глазами все сгущался и сгущался, пока белая пелена не поглотила все вокруг.


    +20


    Ссылка на этот материал:


    • 100
    Общий балл: 10
    Проголосовало людей: 2


    Автор: Cera
    Категория: Философия
    Читали: 107 (Посмотреть кто)

    Размещено: 21 июня 2014 | Просмотров: 359 | Комментариев: 2 |

    Комментарий 1 написал: LOKUS (21 июня 2014 19:46)
    Замечательное произведение! 10 из 10. Очень редко можно увидеть понимание и даже любовь жертвы к убийце, вы это передали очень хорошо ))


    Комментарий 2 написал: Cera (13 апреля 2015 23:20)
    Спасибо большое!

    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
     
     

     



    Все материалы, публикуемые на сайте, принадлежат их авторам. При копировании материалов с сайта, обязательна ссылка на копируемый материал!
    © 2009-2020 clubnps.ru - начинающие писатели любители. Стихи о любви, рассказы.