«    Ноябрь 2018    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
 





-- Материальная помощь сайту --

--Бонус |

Сейчас на сайте:
Пользователей: 0
Отсутствуют.

Роботов: 2
YandexGooglebot

Гостей: 32
Всех: 34

Сегодня День рождения:

  •     AlanLecter (17-го, 21 год)
  •     ANDREY8880 (17-го, 37 лет)


  • В этом месяце празднуют (⇓)



    Последние ответы на форуме

    Флудилка Поздравления 1673 Lusia
    Стихи Мои стихи Кигель С.Б. 1947 Кигель
    Школа начинающих поэтов Выразительные средства (ШКОЛА 2) 135 KURRE
    Флудилка На кухне коммуналки 3047 Старый
    Книга предложений и вопросов Советы по улучшению клуба 489 ytix
    Книга предложений и вопросов Неполадки с сайтом? 181 Моллинезия
    Рисунки и фото Цифровая живопись 239 Lusia
    Стихи ЖИЗНЬ... 1615 NikiTA
    Стихи Вам не понравится 35 KoloTeroritaVishnev
    Рисунки и фото Как я начал рисовать 303 Кеттариец

    Рекомендуйте нас:

    Стихи о любви. Клуб начинающих писателей



    Интересное в сети




     

     

    -= Клуб начинающих писателей и художников =-


     

    Под сенью дождей

    Часть 1.

    Далекие тучи которых еще не было полчаса назад на горизонте, ныне, заполонили все осенние небо. Наступали долгие и затяжные дожди. С дождями приходила тоска. Никому не нравился сентябрь. В последние дни сентября многие прощаются с жарким летом. С безлунными ночами и сидениями у костра до самого утра. Прощались со жгучими укусами насекомых, которых будет так не хватать. Забывают вкус мороженного. Пытаются еще раз на память вспомнить рассвет и закат алого солнца и пурпурно-нежные облака.
    Другие же, готовятся к зиме. Достают из пыльных коробок высокие сапоги, в которых так удобно ходить по присыпанным снегом улицам. Встряхивают шубами и куртками, чтобы вновь их надеть и закрыться от внешней непогоды, оставив маленькую щелочку для глаз. Одним радость во днях грядущих. Другим жалость по дням минувшим. Но еще не так холодно, чтобы закутываться в шубы и натягивать шапку-ушанку. И не так тепло, чтобы ходить в одной рубашке. Какое-то переходное состояние между бабьем летом и ранней осенью. Если слишком не скучать, еще можно успеть побегать. Можно погулять под янтарным дождем из листьев. Все можно, если не впадать в воспоминания и меланхолию. Их стоит избегать как можно чаще. Но осенью, просто невозможно хоть разок не сплагнуть или не сесть у окна, чтобы сжав в ладонях горячий чай не задуматься о вещах вечных. На то она, осень. Может осенний дождь вовсе не вода, падающая с небес. А может слезы. Слезы несбывшихся мечтаний и долгой разлуки. Слезы жалости, глубокой печали.
    Так он сидел и рассуждал, не замечая, как ученики шепчутся, скребут ластики, и графит ломается под настойчивыми движениями дрожащих пальцев. Редко когда кто-то поднимал взгляд, он словно чувствовал, как чужой гнев пронзает его. Он никогда не умел ладить со взрослыми людьми, и тем более с подростками. Лучше всего ему давались начальные классы и средние. Но старшие считались потерянным поколением.
    - Александр Васильевич, - раздалось с задних парт.
    Он моргнул несколько раз, всплывая на поверхность реальности из глубин мыслей, что поглотили его всего, как хмурые волны на высоком лбу. Оторвав висок от согнутой ладони, он ответил:
    - Да, что такое, Аршинова?
    - Александр Васильевич, - она подошла к нему размеренным шагом, и с тем быстрой походкой, гордо держа голову. - Я не смогла понять.
    Она говорила высоким голосом, как говорит человек с высоким чувством собственного достоинства и исполненного долга. Когда она закончила, Александр Васильевич тяжко вздохнул, взглянул на нее проницательным взглядом и сказал:
    - Скажи, как часто ты предаешься грезам?
    Аршинова недоумевающе моргнула. Несколько пар глаз поднялись на учителя от неожиданного, опасного вопроса. Старшеклассники не понимали подобных вопросов от учителей. Им гораздо привычнее было слышать упрекающее "как ты мог так это вывернуть?" или намекающее и издевательское "о чем ты вообще думаешь?!". Но нет. Александр Васильевич никогда не задавал подобных вопросов.
    "Они уже привыкли к грубости, - говорил он всегда. - И их бесполезно переучивать. Мы потеряли их в самом начале. А, может, гораздо раньше. Кто может быть уверен, что возвращаясь домой, насилие над ними прекращается? Может, мы не бьем их, не заставляем переносить физические страдания, зато полностью переворачиваем их внутренний мир. А затем удивляемся, как они становятся такими?"
    - Как часто...
    - Как часто ты предаешься грезам? - повторил свой вопрос Александр Васильевич. Он знал на что идет. Знал, что вновь рушит собственные грезы. - Сентябрь. Настала осень и мы прощаемся с летом в ожидании зимы. Наверняка ты очень грустишь. Я очень, - позволив себе небольшую паузу, он продолжил: - Только погружаясь все глубже в грезы и мечтания, можно всплыть на поверхность реальности.
    Александр Васильевич открыл глаза. Больше неудобный стул не бьет ему в поясницу. Не шепчутся ученики. Наступила абсолютная тишина в закрытой комнате. Только дождь барабанил по ту сторону стекла, и по ту сторону сна. Александр был выброшен из мира грез собственным мозгом. Он погрузился слишком глубоко в иллюзии. Теперь он совершенно один. Александр Васильевич взглянул на город в закрытом окне. Машины проезжали бесконечным потоком, размывая асфальт. Небо плакало, роняя по городу с каждой каплей все больше тоски. Дождь не унимался и ночью. Все шел, предвещая скорую беду. Дожди всегда несут что-то. Они просто так не грохочут. Александр Васильевич родился в такой дождливый день. Бесконечный дождь шел в его душе. Дождь был ему старшим братом. Слабый дождь чуть трепетал и всхлипывал ему, когда боялся, что кто-то услышит. Бывал он весел. Легкий и теплый дождь. Он бегал по ветвям деревьев и крышам. Стучал в стекла, прося пустить его в дом и унести уныние. А бывал гневный дождь. Бывал и молчаливый дождь.
    Это был молчаливый дождь. Он молчал, не способный прямо сказать, что произошло. Молчаливый дождь даже не шепчет губами. Александр смотрит в глаза дождю, пытаясь разглядеть в расплывчатом образе правду. Но дождь молчит. "Скажи мне, - просит он, прижимаясь ладонью к мокрому стеклу. - Скажи мне."
    Внезапно раздался звонок в дверь. Три удара звучно простучали в воздухе и сердце. Александр открыл дверь. На пороге стоял юноша лет двадцати, с мокрыми, зализанными набок волосами цвета золотистой персиковой шкурки, и дерзкими глазами.
    - Это квартира сорок семь? - спросил он, вглядываясь в вырезы на двери.
    - Да, сорок седьмая.
    - Вам посылка.
    - От кого?
    - Откуда мне знать? - нетерпеливо ответил юноша, ища в почтовой сумке нужный конверт. - Мне говорят - куда и кому, а не от кого и откуда. Вот!
    Он протянул мокрый конверт. На краях белоснежной бумаги виднелись старые, мягкие вмятины.
    - Постой! - позвал Александр юношу. Но не успел. Он сбежал по лестнице меж этажей и покинул молчаливый дом с угрюмыми жителями.
    Тогда Александр еще раз взглянул на конверт. Свежие капли дождя оставляют свои следы. Это грубые следы. Но другие, под подушками пальцев, были мягкие и совсем почти нежные. Не вода оставляет такие следы. Александр распаковал конверт, готовясь к худшему, что может быть скрыто внутри маленького письма. Разноцветная карточка выпала из конверта, пустила несколько бликов и рухнула на пол острым концом. Старый учитель не обратил на нее никого внимания. Так она валялась, пока внутри осторожно вскрытого конверта не было найдено письмо. Такие же мягкие следы местами попадались по краям письма и заглавных буквах. В письме значилось: "Здравствуйте, дорого уважаемый Александр Васильевич. Вы наверняка уже и позабыли о матери вашей ученицы. Если вы помните, меня зовут Галина Аркадьевна. Довольно странное имя. Но сейчас не об этом. Прошло уже четыре года, как моя дочь выпустилась. Совсем непутевая девчонка вышла. Но я вас не виню... Она очень вас любила..."
    Старый учитель оторвался от письма. Он так давно не получал писем, что забыл, каково это. Прошло очень много лет. Друзей у него не было. Они ему были не нужны. Любимые родственники далеко, в других городах. К ним он не стремится. Он остался один, не желая заводить новых знакомств и вспоминать давно минувшие. Но, похоже, прошлое само нашло его. Тогда он опустил глаза в письмо: "...Произошло нечто, что мне до сих пор очень трудно вспоминать. Как быстро человек забывается в горе. Вы просто не представляете. Я уже позабыла все даты и пишу вам это письмо, не зная, светит ли мне солнце за спиной или лампа над головой. Все это потеряло смысл. Какая разница каков источник, если тебе хватает света? Раньше меня это очень сильно волновало. Теперь совершенно нет".
    Александр читал быстро, пропуская строчки и предложения, пока письмо не подошло к концу: " Позавчера, а, может, не позавчера, а гораздо позже, погибла моя дочь. Она была вашей ученицей, как я сказала выше. Марина... она... часто говорила о вас. Она вас очень любила и просила в случае чего обязательно пригласить вас. Вы наверное не помните, но она часто присылала вам письма из чистой любви, как ученица учителя. Это ее последнее желание. Прошу, приезжайте!" Дальше стоял адрес и точная дата.
    Александр взглянул на часы. Старые, едва двигающиеся стрелки отбили бесшумно девять вечера. За окном тихо подкралась ночь, а дождь все не уходил из-за горизонтов. Больше никто не сомневался. Наступил сентябрь. Наступила осень.

    ***
    ...

    Старый учитель не спал всю ночь. Его терзали воспоминания и мысли. Он вспоминал маленькую девочку, которую когда-то привык называть "Марилиана". Таковым было ее вымышленное имя. Старый учитель очень любил разные игры. Одно из них было таковым. Он давал каждому ученику по листку бумаги и карандаш, чтобы каждый написал свое собственное вымышленное имя. И когда все имена будут выбраны, каждый тянул по одному скомканному листку. Дети в голос называли имя, которое было записано на листке. И кто-то поднимал руку, услышав свое вымышленное имя. Потом следующий, и следующий, пока не осталась очередь самого учителя. Но у него и так было имя. "Учитель". Некоторые для большего уважения называли его "мистер учитель" или даже "мастер". Он не отказывался и не отрекался от имен, данных его учениками. Марилиана дала ему свое, своеобразное имя: "Спутник".
    "Почему же? - спросил ее тогда Александр Васильевич."
    "Потому что, - отвечала она. - Вы подобны спутнику. Вы постоянно с нами и объясняете вещи, которые мы не можем разглядеть. Открываете иную сторону и всегда подсказываете. Как спутник."
    Тогда еще молодой учитель счел это за большой комплимент от очень умной девочки. Александр Васильевич не мог поверить, что она мертва. Но скептик, словно черт из коробочки, вернулся в свои шесть стен, и вместо него вылез молчаливый циник. И он не улыбался. Уже давно не улыбался. С того самого дня, как перестал быть школьным учителем. Только в своих грезах Александр мог учить малых детей. Открывать им правду и скрывать преподносимую ложь. Ведь в этом роль учителя: отдать своим ученикам самое лучшее, наставить в этом мире, чтобы каждый самовыразился. Но все идеалы разбились стеклом о спокойный и насмешливый лик смерти. Она так бледна, что невозможно поверить.
    - Какое горе. Какое горе, - повторяла мать девочки, роняя слезы на свои разгоряченные ладони. - Как же подобное...
    "Люди умирают каждый день, - говорил про себя старый учитель. - Люди умирают сотнями и тысячами каждый божий день. И каждый из них чей-то сын, чья-то дочь. Каждый, без исключения. И каждый горюет как и вы. Ваше горе ничем не отличается от горя остальных."
    - Это большая утрата для всех нас, - ответил ей Александр, пытаясь хоть как-то успокоить. Но он знал - ему никак не помочь чужому горю. Он даже не хочет помогать. Единственное, что можно сделать, так это забыть. Вспоминать горе придется долго. Всю жизнь, если не сделать это сейчас.
    - Ах, спасибо вам, - отвечала ему горюющая мать. Она взяла его под руку, уводя подальше от толпы. - Прошу, пойдемте со мной.
    Они вышли на широкую поляну. Гроб был затянут черными зонтами, мрачными, угрюмыми лицами, а небо тучами. Дождь не прекращался уже вторые сутки. А прогноз погоды не обнадеживал. Еще неделя, а, может, больше.
    - Она была вашей ученицей тринадцать лет назад, - задумчиво произнесла мать, выведя Александра из духовного равновесия.
    - Верно, - вспоминая ответил старый учитель. - Тринадцать, а, может, более.
    - Нет, я точно помню. Это было очень давно. Но все же помню.
    Галина подняла светло-коралловые глаза, дрогнула потемневшими веками и поджала розовые губы. Коротко подстриженные волосы спрятаны под черным платком. Только один локон сумел выбиться на висок. Она оценивающе осмотрела Александра с головы до ног. Не слишком высокий, он был очень худ. Едва ли привлекательный из-за своего привычного выражения лица. Всегда хмурый, Александр смеялся сжав брови и задирал уголки губ в странную насмешку. Его волосы рано поседели. Он странно разговаривал и часто был слишком прямолинеен. Эти странности делали его крайне не привлекательным для большинства людей. Они молчаливо смотрели друг на друга, пока старый учитель не выдержал.
    - Вы ведь хотите со мной о чем-то поговорить? - риторически задавал вопросы Александр.
    - Да. Понимаете, моя дочь, Марина, очень рано вышло замуж. Почти сразу по исполнению восемнадцати лет.
    - Тогда я должен вас поздравить.
    - Прошу, не надо поздравлять в день похорон. Плохая примета.
    - Простите.
    - Ничего. Так вот, у моей дочери родился сын. Внучек. Алеша. Хороший такой мальчишка. Маленький, но очень смышленый. Мария часто ему рассказывала о вас. Он вас полюбил. Она вообще много кому о вас рассказывала.
    - Вот как. Но причем здесь он?
    - Ему уже исполнилось семь лет. В прошлом месяце. И мне бы хотелось, чтобы вы взяли его под свою опеку.
    - Я... под опеку... - удивленно воскликнул Александр. - Отказываюсь! У него еще есть отец!
    - Нет. К счастью ли, или нет, но отца у него тоже нет.
    - У всех есть отец. Без исключений.
    - Это не отец! - она бросила на старого учителя гневный взгляд. Ей не хотелось слишком глубоко затрагивать давно минувшее. Только поверхностно. - Этот мужчина сбежал от Марины узнав, что у них будет ребенок. Таков он был.
    - И теперь вы феминистка, - догадываясь произнес Александр. Он был не способен сдержать ухмылку на своем лице.
    - Нет. Я не ненавижу мужчин как вид. Но ненавижу его как личность. Если подобный поступок можно вообще назвать поступком хоть самой низкой личности!Понимаете?
    - Нет. Я никогда не был женщиной, не был беременен и не оставался один от сбежавшего мужа. И тем более не был матерью.
    - Вы будете надо мной насмехаться! - чуть ли не прокричала скорбящая мать.
    Александр мерзко засмеялся.
    - Нет. Если бы я хотел над вами насмехаться, то придумал бы что-то по ужасней.
    На лице матери проскочила краснота. Легкий слой пудры не мог скрыть ее гнева. Но она продолжала:
    - Так вы согласны?
    - Почему вы хотите это возложить на меня? Вам ли не знать, что я давно не учитель.
    - Из-за вашего мировоззрения, - пояснила она. - Именно этого я от вас и хочу. Вы воспитаете его правильно.
    - Вы должны понять одно - нет абсолютной правоты и правильности. Что для вас хорошо, для другого будет неприемлемо. Тоже с религией и правдой. Каждый у себя на уме, своем глазу и слуху.
    - Я не хочу, чтобы он вырос ужасным человеком, как его отец. Лишь этого я от вас прошу.
    - Чтобы я взрастил его как мать?
    - Верно.
    Александр с минуту помолчал, долго осмысливая каждое слово старой женщины. Тогда, без доли сомнений и вежливости, холодным и с тем равнодушным голосом он сказал:
    - Он видел, как погибла его мать?
    - Да, - сразу же ответила горюющая мать.
    - Как она умерла?
    - Какое это имеет дело к его обучению, если вы вообще возьметесь?
    - Прямое. До этого я обучал нормальных детей, и у всех были родители, и никто не видел, как мать умирает на его глазах, а отец уходит, не оставив и следа. Это могло оставить тяжелые последствия и душевную травму. Здесь я буду абсолютно бессилен. Я учитель в отставке, а не детский психолог. Как она умерла?
    - Авария, - чуть помедлив ответила она. Ее глаза потяжелели от слез. Она опустила голову не желая показывать своей слабости. Галина всегда была сильной, волевой женщиной. Ни один мужчина не шел против ее воли, зная, что ему хуже. И боясь потерять свою власть, всегда прятала самое ранимое поглубже в себя. Сейчас ее слабостью был внучек. Ее кровь и ее плоть. А противником тот, кто вырастил дочь и буквально заменил отца.
    - Авария, - задумчиво повторил он. - Как?
    - Боже правый, тебе и этого мало!
    - Конечно, - хладнокровно отвечал старый учитель. - Я не знаю, что там произошло на самом деле. Может, она умерла сгорев заживо и кричала, а в этот момент он все видел, все слышал. А, возможно, все произошло быстро, и он даже не понял, что произошло, а узнал уже после. Есть четкая разница. Так как?
    - Она умерла истекая кровью. И он все видел. Но теперь он молчит и жутко боится машин.
    - Могло быть и хуже.
    - Вы ведь учили только нормальных детей, - язвительно заметила старая женщина. Она состроила ядовитую ухмылку. - Тогда откуда вам знать?
    Он бросил на нее взгляд холодной ярости. Так смотрит дикий зверь, загнавший свою добычу в угол. Так смотрит голодный волк, давно позабывший вкус крови и желающий вновь вкусить нежную плоть.
    - Вы ничего обо мне не знаете.
    - Возможно. Но мне хватает рассказов Марины. Так вы возьметесь за дело? Сделаете свою работу?
    - А что мне с этого будет?
    - Вы еще будете вымогать с меня?! Вам должно быть стыдно!
    - Мне тоже надо есть.
    - Неужели вы будете что-то требовать у старой женщины, лишившейся своей дочери? Я в большой горечи. Мне нужна поддержка. Подождите хоть месяц другой.
    - Нет, - бесчеловечно отвечал ей Александр. - Если можешь что-то сделать лучше других, так не делай это за даром. Я могу сделать свою работу и сделаю, только за хорошую награду. Вам нужен ведь полноценный ребенок, без комплексов и набора фобий? Чтобы он мог говорить с себе равными и не замыкаться в себе как старик на последних днях своей жизни.
    - Вы бесчеловечны.
    - Этот мир бесчеловечен. Люди его сделали бесчеловечными и высокие идеалы. Всем чего-то хочется. Так почему я не могу получить своего? Ответе мне, директор высокопоставленной фирмы? - Александр посмотрел в сторону, где собравшись в группы стояли и с интересом что-то обсуждали люди. - Я не знаю, какими такими важными делами вы занимаетесь, но даже на похоронах вы не смогли покинуть своих клиентов. Нет, вы даже воспользовались этим. Разве не так?
    Старая женщина стояла неподвижно, не способная вымолвить и слова против. Ее застали врасплох, сжали в тисках и теперь держат.
    - Вы ужасный человек.
    - Но свое дело знаю.
    - Чего вы ходите?
    - Того же, что и все. Денег. Низкое, подлое стремление. Деньги не приносят счастья тому, кто не умеет ими распоряжаться. А нищие твердят: не в деньгах счастье. Ложь. Деньги - власть. А человек всегда стремится к власти. Любая благодетель - либо скрытая слабость, либо очередная уловка опытного кукловода. Меня относите к кому хотите. К человеку примирившемуся со злом или лицемеру. Кем хотите. Мне плевать, пока у вас есть то, что мне нужно.
    - И сколько вы хотите?
    Александр назвал свою цену.
    - Так много? - глаза вышли из орбит. Челюсть отвисла и на долго не могла вернуться на прежнее место. - Ты обезумел! Таких денег нет у меня.
    - Знаете, я очень часто рассуждал над одним вопросом, - Александр натянул на себя злобную ухмылку. - Вопрос был таков: что определяет цену человека? Ответ мне дало другое определение, нежели я ожидал. Точка зрения. Тогда я переформировал свой вопрос: что определяет цену человека по моему мнению? Я долго рассуждал, находя самые разные примеры. Одни были добры, а другие злы. Хорошая расценка. Но она не корректна. Куда идти слабаку, если в злые ему дорога закрыта? Остается только в добрые. А если он еще глупец, то молись! И в молитве часто сосредоточена детская злость. Каждый раз, когда мы встречаем обидчика глазами, мы молимся. Молимся, чтобы его настигло несчастье и божья кара. А подходя ближе, либо здороваемся, как ни в чем не бывало, либо проходим мимо. Но суть одна.
    - Не все люди молятся из-за обиды!
    - Верно, не все. Другие молятся из страха. Молятся за свое благополучие и дрожат перед божьей дланью. Боятся, что внезапно что-то сломается или сгорит. Особенно этого боятся высокопоставленные люди. Вроде владельцев больших фирм. Они боятся только одного человека, в котором сосредоточена вся сила стихий и человеческих порывов. И часть фондов уходит на благотворительность.
    - Но есть и те, кто молятся от счастья.
    - Возможно. Таких мне не доводилось еще встречать. Но этого нельзя отрицать. Но мы ушли от темы. По мерке веры, я тоже не могу судить человека. Тогда я стал судить человека все более и более по новым меркам, пока не дошел до крайностей. Единственная мерка, ходить по которой, подобно, как по натянутому канату: от одной крайности в другую; это единственная грань, в которой добро также легко переходит в зло, как зло переходит в добро. Хоть эти понятия абстрактны и несовершенны из-за человеческого мнения.
    - Вы играете со мной!
    - Отчасти. Но поймите, мне тоже нужно выговориться. Просто, чтобы собеседник был готов меня выслушать, его нужно довести до последней капли терпения и полной безысходности. Даже если это будет самовнушение и мне тоже придется впасть в такое состояние.
    - Так заканчивайте быстрее, пока я не послала все к черту! Что это за канат и грань?
    - Хм, знания. Это единственная грань, в которой человек может превосходить другого не только в крайности такого понятия как добро и зло. Нет. Здесь нет равных и нет добрых. Каждый сам за себя и каждый в своем. В знаниях нет вещей более определенных, чем безопределенность. Кто знает, для чего на самом деле создавалась атомная бомба и что на самом деле вынудило обезьяну взять камень в лапу: лень или трудолюбие? И была ли это вовсе обезьяна?
    - Вы не похожи на ученого. Тогда как вы можете вести подобные разговоры?
    - Я мечтатель. Создатель миров, что живут только в моей голове. Я больше чем просто бог. Я не идол и не символ. Я не играю в повелителей и царей. Я есть бог. Я есть царь. Но только в своем собственном мире, скрытом в миллионах клетках моего мозга. Кто скажет, что я не прав?
    - Психиатр.

    ***


    Александр уже и не думал, что вновь откроет эти пыльные книжные коробки. Старые, они были запечатаны с того самого дня, как закончилась жизнь учителя. Поседевший еще в начале своего пути, он никогда не оборачивался на прошлое, всегда смотрел вперед. Не вспоминал тех, кто забыл его и ушел, как сам учитель. Ему всегда было плевать. Так он всегда считал. Александр взглянул на низкий стол, набор ручек и свежую тетрадь. На книги толщиной в палец и рисунки. На всю эту красивую кутерьму сверкающих обложек, и думал: разве такое возможно? Разве смерть можно забыть красками жизни. Нет, боюсь мне придется встретиться не с ребенком.
    Раздались три удара. На пороге стоял мальчик в красной чуть потрепанной куртке и потертых штанах. Александр не сразу увидел мальчика, пока холодный взгляд не прожег в нем дырку.
    - Ты ко мне? - чуть неуверенно спросил он.
    Мальчишка едва кивнул. Достаточно заметно, мимолетным движением шеи. Он вошел бесшумно, размеренным шагом заключенного. Это шаг отчаянья. Его малое тело ходило из стороны в сторону, как тростник на ветру. Он взглянул на Александра ничего не говорящим взглядом. Пустота всегда томила старого учителя. Он склонился над юным учеником.
    - Взгляни в мои глаза, - сказал учитель, взяв лицо мальчика своими большими руками. Мальчик повиновался ему. - Позволь мне разглядеть твои глаза.
    Мальчик хотел отшагнуть от него.
    - Не бойся. Это не больно.
    Но мальчик не слушался.
    - Вот как. Никто тебе так не делал. Не заглядывал в глубины твоих глаз. Так?
    Мальчик наградил его пустым взглядом.
    - Хочешь я кое-что покажу тебе? Идем...
    Александр показал ему все. Все, что у него было, и долго смеялся. Юный ученик ни разу не переменился в лице и взгляде. Был предельно спокоен, сдержан и даже беспокоен. Но это тщательно скрывалось за образом маленького мальчика. Следом пришла бабушка мальчика. Она подозрительно посмотрела на старого учителя и вздохнув прошла на кухню. Старая женщина порой проскальзывала, гладила мальчишку по голове, говорила ему что-то и уходила, оставив поцелуй на холодных висках. Это оставляло мальчика равнодушным.
    Мальчик делал все, что говорил ему Александр. Понимал, а если не понимал, читал. Не полагался на помощь учителя больше чем на одно единственное объяснение. Он не из тех, кто просит помощи и унижается. Даже если зашел в тупик.
    Наступал вечер. Мрак уволок весь горизонт
    - Что скажешь? - Спросила Галина Аркадьевна.
    - Тяжелый случай, - ответил он не сразу. - Алеша... верно? Эх, Алеше пришлось очень не легко. Он рано лишился своего единственного дорогого человека. Самого близкого. И теперь остался совершенно один. Ему очень не просто.
    - А каково мне думаешь? Я должна торговаться с тобой за его судьбу. словно с каким-то чертом!
    - Лучше с чертом спорить на душу, чем с богом на прощенье. Бог справедлив, а потому не даст никаких поблажек. А черт... может, у него будет хорошее настроение.
    - Хватит, отвечай уже!
    - А что вы хотите от меня услышать?
    - Что ты ему поможешь.
    - Мне нужно время.
    - Сколько?
    - Я не знаю. Понимаете, детская душа, подобно запутанному клубку множества ниток. Разноцветные нитки тянутся одна к другой и движутся, постоянно запутываясь. Я должен распутать этот клубок, не запутав его еще больше.
    - У нас нет времени.

    Мальчишка был худ. Под красной курточкой обнаружилась осторожно и любовно вышитая олимпийка. На ней золоченной ниткой в левой плоскости ближе к сердцу было вышито его имя. Алеша.
    Алеша ходил по всей квартире. Видно, он не привык к такому скромному житью. Но быстро привыкал. Часто, ближе к вечеру, он тянулся к книжной полке, доставал книгу, другую, и молчаливо протягивал своему учителю. Александр только говорил, склонившись на одно колено:
    - Ты по ней.
    Мальчик кивал.
    - Она тебе тоже читала.
    Мальчик снова кивал. Тогда Александр садил мальчика на свои колени, раскрывал книгу на последней прочитанной странице и читал. Это были детские сказки. А старый учитель умел рассказывать сказки. Его голос умел оживить написанных героев и без тени сомнений рассказать отвратительную истину. Умел строить иллюзии и красивые сны. И также легко рушил их. Но даже это не смогло смягчить сердце мальчика. Он оставался все тем же. Взгляд его пуст, губы безмолвны, а веки едва смыкаются медленным движением. Также он кивал своей крохотной головой. Внезапно, Александр остановился. Мальчик поднял на него свои пустые глаза и спросил его взглядом: почему?
    Александр ему улыбнулся, слабо хмыкнул:
    - Некоторые сказки должны оставаться недочитанными. Пусть твое сердце все до расскажет.
    Мальчик медленно моргнул. Он закрыл уставшие глаза. Маленькие кулачки сжались мертвой хваткой в бока учителя. Александр убаюкивал мальчика. У старого учителя не было детей. Но был один человек, который научил его всему. Он когда-то хотел, чтобы эти когда-нибудь смогли бы с заботой сжать в себе крохотное тело и окутать теплом. Александр тихо убаюкивал Алешу, напевая старую колыбельную. Он сам не заметил, как быстро уснул. Погружаясь все глубже в сон, он увидел давно забытое. О чем лучше не вспоминать совсем.

    ***


    Так случается. Прошла неделя. Дождь все не унимался. Шел то быстро, то медленно. Шел, не желая уходить, и что-то говорил. Александр не слышал его голоса, Александр не видел его раскатов грома. Он лежал на своей кровати прикрыв глаза тыльной стороной ладони. Скулы сжаты до боли и губы приоткрыты. Тяжелое дыхание срывалось. Алешка сидел в кресле, изредка поглядывая на своего учителя. Он читал новую книгу. Опускал взгляд, когда на лице учителя показывалась гримаса страданий. Поднимал, когда учитель улыбался, и вовсе замирал, когда тот смеялся. Александр метался в горячем бреду. Но нет. Он был болен не телесно. Другие боли терзали его.
    Когда приходят тяжелые времена, каждый меняется. Твердый становится мягким, а мягкий твердым. Все равно, что кинуть картошку в кипяток. А когда кипяток остынет, можно будет посмотреть, что стало с человеком. Он неизбежно изменится. Главное не переварить. Иначе человек потеряет сам себя в пылу тяжелых времен. Как жаль, что сломанного человека нельзя исцелить тяжелым временем. Мирная жизнь убивает их. Они впадают в грезы. Крепко спят, ожидая своего часа. Но, может, поломанные люди не так и больны? Они лишь живут в мире, вывернутом наизнанку. Разве это можно считать болезнью? Да.
    Никто не узнает, что видел Александр в своих грезах и мимолетных мечтаниях.
    Первые лучи восходящего солнца вернули серый свет. Облака сияли, орошая землю бликами солнца. Дождь чуть притих. Промокший город получил долгожданную передышку. Вскоре, облака чуть развеились. Солнечные лучи робко коснулись влажной земле своими крохотными ножками и побежали дальше, все выше и ниже. Взбирались на здания, на крыши и квартиры через закрытые окна. Застывшие цвета преобразовались. Город познал новые краски в свете утреннего солнца. Тепло пробежало по лицам каждого, кто стоял у окна. Нежный поцелуй лег на щеку всех тех, кто крепко спал, не желая просыпаться в такую рань. И они улыбались во сне. Только луч света не мог пересечь занавески, как бы не хотел. Густой мрак царил в комнате Александра. Он весь дрожал, все глубже дышал и едва шевелил губами, чаще прикусывал их, боясь разбудить мальчика. Но Алеша не спал. Он всю ночь не спал, сидя возле своего учителя. Юный ученик решился. Маленькие ножки бесшумно пересекли всю комнату. Он встал у изголовья Александра и осторожно, чтобы не испугать, коснулся кончиками пальцев горячей ладони своего учителя. Он сжал ее сильнее. Старый учитель замер и вздохнул с облегчением. Тогда, чуть подождав, мальчик потянулся ладонью к лицу учителя, прошел по щетине и снял ладонь с глаз. Светлые глаза учителя плакали, не способные сдержать какой-то таинственной горечи. Мальчик долго смотрел на него, ощущая влажность в своей руке. Тогда он прижался к своему учителю еще раз и долго-долго молчал, выслушивая каждое торопливое слово своего учителя. Александр все говорил без умолку. Говорил, говорил, говорил.
    Часть 2.

    Белые палаты. Александр привык к ним и уже не мог отвыкнуть. Сначала ты ненавидишь эти стены, заключившие тебя, как дикого зверя; ты бросаешься на них и хочешь разорвать. Смотришь сквозь них на свободу, что протянув руку, ждет. Но ты устал биться. Затем ты привыкаешь к ним, не обращаешь внимания. Взгляд твой потух. Ты забыл, что свобода ждет тебя. А в конце любишь их, зависишь от этих стен. Загнанный зверь забыл о свободе по ту сторону решетки. Она лишь миф. Она лишь слух. И свернувшись в клубок, дикий зверь тихо и мирно засыпает, позабыв, что бывает иная жизнь. Она ему и не нужна. Невозможно больше представить мир по ту сторону белых стен. Раньше ты поднимался на корточках, чтобы вдохнуть запах свободы. Там пахнет морем и небом.
    Медсестра открыла железную дверь изолятора. Мягкие стены покрылись пылью. Тошнотворный запах застыл здесь на десятки лет. В тенях закрался заскучавший страх. Ноги были избиты и разодраны, оставляя красные следы. Он водил ладонью по стенам. Он был спокоен и возбужден одновременно.
    - Оставьте нас, - попросил медсестру Александр.
    - Я не могу, - бойко отвечала ему молодая медсестра. - С вами может что-то случиться. Сам директор наставительно требовал, чтобы я не отходила от изолятора, когда он открыт!
    Александр не имел терпения. Никогда не был терпелив. Но не глуп. Он подошел к медсестре, взял ее за ладонь и сжал в своих. Он поцеловал ее.
    - Прошу, - ласково произносил он. - Неужели вы позволите двум братьям расстаться так? Он ждал меня все это время. Метался в четырех стенах. Разве вы не видите эту искру надежды в его глазах? Достаточно одного взгляда. Вот я вижу в вас что-то прекрасное.
    - Но... - покраснев произнесла медсестра. Она потупилась в землю. Она не могла устоять перед харизмой Александра. - Ладно. Но ненадолго. Иначе...
    - Как я могу позволить, чтобы такая чудесная дева как вы, пострадала? Вы совсем плохого обо мне мнения.
    - Нет... - она хотела еще сказать. Решив не продолжать, медсестра ушла.
    Заключенный в изоляторе хрипло засмеялся.
    - Ах. Ты изменился, братец, - раздался его голос.
    - Именно поэтому я на свободе, а ты здесь, - Александр вошел во мрак.
    Когда глаза привыкли к темноте, он увидел как жмурится его брат-близнец. Они были необычайно похожи. Две капли воды. Но в них были огромные различия. Дарк всегда был весел и смеялся, не смотря ни на что. А Александр всегда хмур и не признавал каких-либо шуток, кроме самых темных. Они всегда были едины, до последних дней своей мирной жизни. До того, как ночные кошмары показали себя.
    Психиатр выставил свой диагноз. Их родители поступили как подобает.
    Психическая лечебница и никакого прошлого. Все фотографии сожжены. Ничего не осталось от братьев. Кто бы мог подумать, что брошенные всем миром, они станут такими разными и все же останутся едины. Болезнь их неизлечима. И лекарства не помогают. Один был слишком горд, слишком весел и слишком глуп. Другой был хитер, лицемерен и слаб. Один улыбался при свете солнца и плакал под луной. Другой улыбался только под луной и смеялся в тени. Монстры постепенно взрастали, не желая умирать. Братья и сами не хотели. Но только Александр смог подчинить его силу. Смог надеть на себя маску человека. И всего через восемь лет был выпущен в свет. Он ни разу не обернулся назад. Но помнил, что брат все еще сидит в том изоляторе и ждет его. Всегда знал. И не простит, если тот снова попадется. В тот последний день, дрожа от страха, Дарк передал свою мечту младшему брату. Ужасную мечту. Нечеловеческую мечту. Исполнение которой невозможно его собственными руками. Потому это должен исполнить его брат. Александр смеялся сидя в тени. И клялся. Тысячи раз клялся исполнить его мечту. Единственную цель в жизни. Так и произошло. Мечта Дарка исполнилась в тот же день.
    - Еда здесь отвратна, - признался ему Дарк, пережевывая поданый бутерброд. - Неужели они это сами едят?
    - Нет, конечно нет, - отвечал Александр, подавая другой край для еще одного укуса. - Человек готов работать только за хорошую еду, крышу над головой и семью. Разве не удивительно, что человек сделал из этого саму жизнь? Работа, дом, семья. Ничего иного ему не нужно.
    - Тогда ответь, ты нашел свое счастье?
    - Такие как мы не находят счастья. У нас отняли нашу свободу.
    - Но ты выбрался.
    - Нет. Не выбрался. Куда ни глянь, везде одно и тоже. Люди убивают друг друга без конца. Жизнь без изменений - не жизнь в свободе. Это еще одна форма рабства.
    - А ты стал философом!
    - Я всегда им был. Больше мне не нужно скрывать этого. Ведь, если какую-то вещь говорит ребенок - это бред. А если тоже говорит великий предводитель или отшельник - мудрость. Слишком далекая для нашего понимания. Таково наше общество.
    Дарк потянулся вперед. Смирительная рубашка мешала ему двигаться. Ремни затянули настолько туго, что руки онемели. Они немного посидели в молчании, пока Александр не проглотил последний кусочек от бутерброда и достал новый. Он осторожно развернул его, чтобы ни одна крошка не упала перед дверью в изолятор. Так они молчаливо сидели, пока время не истекло. Медсестра закрыла изолятор и сев у письменного стола сложила ногу на ногу. Разговор шел в закрытой будке, через которую видно весь коридор. Она разливала чай, Александр ей улыбался.
    Медсестра была молодой девушкой с худым и ловким телом. Она двигалась складно, переставляя ногу к ноге так, что вторая чуть ли не делала крест. Подобно кошке, она была бесшумна в своей обуви без каблуков. Медсестра смахнула прядь светлых волос со своего лба и мило улыбнулась Александру.
    - Простите, что не смогла дать вам большего.
    - Нет, вы не должны извиняться. Мы достаточно обсудили.
    - Вам наверное не просто. Беспокоитесь сильно за него. Я вас понимаю. Вам очень тяжело! Ведь немногие родственники могут позволить себе подобное. Большинство предпочитают забывать о тех, кого оставили позади. Безнадежно больных... У вас большое сердце.
    Пурпурные мешки под глазами говорили о долгих ночах без сна. Не смотря на свою ловкость, она была медлительна. Усталость убивала молодую девушку в самом начале ее пути. А работа с поломанными людьми не сулит кого-либо успеха. Все, что можно вынести из этого места обычному человеку, так крохотный заработок и расстройство. Все. Она тяжко вздохнула.
    - У вас крайне не спокойный брат.
    - Он никогда не был спокоен.
    - С ним одни проблемы.
    - Разве больной человек может дать другому человеку нечто большее, чем проблемы? Даже такой же человек?
    -"Поломанный", - поправила его медсестра. - Если человек родился таким, то он поломанный, а не болен.
    - Есть большая разница?
    - Есть, - горячо отвечала медсестра. - Поломанного человека нельзя излечить, а больному можно помочь. Вот вам повезло. Вы не больны и не поломаны.
    - А теперь позвольте мне сказать, - грубо вставил Александр. - Нет людей поломанных и больных. Нет людей здоровых. Есть люди разных наклонностей. И общество строится на этих наклонностях. Если в одной стране положено ходить абсолютно голым и это нормально, то ходить голым в другой стране будет считаться за болезнь; и если в одной вере принято приносить людей в жертву и вырывать сердца, чтобы напоить своего бога, то в другой это будет неприемлемое варварство. Все зависит от точки зрения и наклонностей самого человека.
    - Что за чушь! Еще скажите, что наша работа - не лечить людей?!
    -А-а-а, - протянул Александр. - Лечение и приспосабливание - разные вещи. Ведь, если человек заболел, то его организм уже не переболеет этой же болезнью еще раз. По крайней мере будет иммунитет. Но то, о чем мы говорим, далеко не болезнь. Если человека часто предавали и он научился никому не доверять, разве можно это называть болезнью? Это опыт.
    - Но ваш брат родился таковым, - возразила медсестра.
    - Это наклонность, - отвечал Александр чуть тише. - Это его характер, который неприемлем нашему обществу. Единственное, чем он болен, так это своей неуправляемой фантазией. Иначе говоря - шизофрения. Это дар. А дар, как известно, идет об руку с проклятием. Но общество привыкло: если дар не идет на пользу общественности, то это проклятие и вред. Это должно быть изолировано или уничтожено. Выживает лишь то, что приносит пользу. Вдохновляет и дает ответы на вопросы. Ре-ли-гия.
    - Хватит, вы несете какой-то бред!
    - Разве здравый рассудок можно считать бредом? А может, это на самом деле не бред? - Александр уже не слушал, что ему говорила медсестра. Он был сам себе на уме. И говорил сам с собой. Он постоянно водил головой и тыкал пальцем, словно видел вопросы и давал на них ответы. Может, так и было. - Очень приятно и одновременно ужасно быть скептиком. Ты во всем сомневаешься. И сомнения наталкивают тебя на поиск ответа. Когда находишь ответ, ты сомневаешься в ответе и ищешь причину - почему ты выбрал именно этот ответ? И так далее... дальше... дальше... пока не доходишь до грани, за которой пустота. И в этот самый момент начинаешь понимать, что вся жизнь человека - лишь случайная цепочка из множества вариантов. Сам человек и его личность - случайно выбранный наугад вариант. Но в основе этого лежит инстинкт выживания. Ведь мы все когда-то были сперматозоидом и яйцеклеткой, которые в бурной борьбе за существование слились воедино и размножались, пока не доросли до размеров грудного ребенка, и снова под действием инстинкта выживания не вылезли наружу. И в самом нашем рождении заключено величайшее чудо. Чтобы стать теми, кем мы стали, прошло множество миллиардов реакций, следствий, последствий. Если бы школьный мальчуган побил нас не в этой подворотне, а скажем, в другой, то все могло оказаться иначе. Там мы могли бы встретить кого-то, или сами что-то изменить. И все бы стало совсем иным. Новая полоса судьбы, где дорога назад отрезана навсегда, но впереди триллионы возможностей. Но все это иллюзия и смех для кур, когда живешь по правилом общества. У тебя нет иного выбора, как следовать им и свести всю свою свободу решений к нескольким десяткам вариантов из триллионов. И вернуть их можно лишь пойдя против общества. Но тогда ты становишься потенциально опасным, и переходя все границы, самым настоящим ненормальным.
    - Вы слышите меня! - Во весь голос прошипела медсестра.
    Александр не спеша повернулся к ней, несколько раз моргнул и добродушно улыбнувшись, ответил мягким голосом:
    - Конечно, - соврал Александр.
    В эту ночь Александр спал как дитя. А на следующие утро стал свидетелем потрясающей картины, от которой с его губ сорвался злобный смешок. Если вам когда-то приходилось видеть, как смеется обезумевший человек, на грани злости и радости, то этот хриплый смех до боли в челюсти, покажется вам очень знакомым. А картина была довольна интересна и далеко не весела, как казалось Александру. Из соседней квартиры, на улицу, в крепких объятиях двух громил выносили низенького соседа атеиста. Позже станет известно, что этот сосед-атеист оскорблял чувства верующих через социальные сети. Но Александр узнал об этом гораздо раньше. Тому стал доказательством толстый священник в тяжелой черной рясе и смешным колпаком на голове. Александр усмехался, но уже не смеялся. Злобная ухмылка разозлила священника еще больше. А когда священник спустился, на площадку вышел Алеша. В его глазах сверкнуло удивление. Это был мимолетный огонек, погасший во мраке спокойствия и равнодушия.
    - Не обращай внимания, - отвечал на его немой вопрос Александр. - Это всего лишь рабы.
    "Кого они забрали? - спросил его взглядом мальчишка. - Я слышал крики и удары о стену. Кого они забрали?"
    - Тоже раб. Просто он еще этого не осознал. А может, никогда не осознает.
    Тогда, когда Александр уже хотел войти, он замер. Тараканы-мысли беспощадно закопошились в его голове, охватив его полностью. Он даже не сопротивлялся. Не хотел сопротивляться. Так он простоял с минуту, пока громко не захохотал. Смех его был оглушителен. Если тот смех был злобен, то это смех сумасшедшего гения, сумевшего найти тайную формулу. Тот самый алхимик, сумевший все же обрести философский камень. Затем, он взял пальто, схватил телефон и вышел на дождливую улицу. Мальчишка бежал за ним следом, надевая на худенькое тельце красную курточку. Александр шел не оборачиваясь, не сбавляя быстрого шага. Мальчишке приходилось бежать за ним, а порой обгонять, чтобы отдышаться на повороте. Так они шли, пока не дошли до разваленного дома. Даже не дом, а лачуга. Старое строение далеких революций, развалившееся временем и событиями минувших лет. Боковые высотные дома словно сжимали и без того тесные стены. Казалось, еще мгновенье, и они захлопнутся. Только Александр не боялся подобного. Слишком долго он пробыл в четырех стенах, чтобы теперь чего-то бояться. Заточение учет терпению. Тьма - спокойствию. Одиночество - отрешенности. Одна из самых больших человеческих ошибок - объединять этих три фактора воедино. И еще большая ошибка, делать из них подобие человека. Именно подобие. Потому что человек ничему иному еще не научился. Разве можно сделать из больного здорового, во всех смыслах этого слова? Нет, конечно нет. Один-то, но винтик будет отсутствовать. Будь то здоровье, разум или же интеллект. И хуже, если этим винтиком окажется разум. Потому что здоровый человек, вольнодумный и умный, гораздо опаснее больного, умного раба, или же драчуна с района. Один, но все-таки винтик, в человеке должен отсутствовать. Человеку чужому дано лишь поставить вместо прошлого новый винтик в глупой надежде, что весь механизм снова заработает. Нет, никак нет. Именно из таких благих побуждений человек учится врать. Лишь благодаря своему лицемерию, лжи, изворотливости, Александр сейчас стоял здесь, а не сидел в изоляторе, ожидая утра. Новые тараканы-мысли вновь вскопошились в нем. Александр остановил их, желая сохранить бывшие рассуждения. Ему было о чем поговорить с молчаливым слушателем. Александр постучал в дырявую дверь. Тишина мелодично раздавалась с той стороны. Александр постучал еще раз. Внутри плавно промелькнула чужая тень. Старый учитель прижался лицом к двери.
    - А не пойти ли вам... - яростно раздалось с той стороны. - Сукины дети, опять желаете забрать у меня дом?! Не отдам. Сожгу все, и себя, но не отдам! Что вы тогда скажите?
    - Тогда я скажу, - отвечал ему Александр. - Что в новостях и газетах о вас забудут не скоро. Какая это прекрасная новость для телеведущих. Подобно стервятникам, они еще долго будут над вами глумиться и потешаться, как над помешанным. Часто ли у нас в стране человек сжигает сам себя из-за земли? Конечно, не поджег из-за любви к книгам, но все же тоже неплохо!
    - Александр?
    - Да.
    - Ложь!
    - Может, да, а может, нет.
    - Почему я должен открывать дверь без какой-либо гарантии?
    - Потому что нет никакой гарантии, что я не вышибу эту дверь.
    Наступила тишина. Алеша тихо наблюдал за этим, присев на низкую, скрипящую скамейку. Он смотрел вдаль, где дождь превращался в туманный поток воды. И казалось, ничто не могло его оторвать от этого занятия. Порой полезно вот так беззаботно присесть на темную скамейку, вздохнуть пыльным воздухом, глотнуть свежий. Вновь увидеть мир в красках солнца, прорезающиеся через кромешные тучи. Пусть мир бежит дальше. Коль не нам дано его остановить, так пусть бежит. А мы постоим, присядем, насладимся вдоволь этим небом, чтобы после вновь пуститься в свой путь через всю галактику бесчисленных звезд. А возможно забредем на иную тропу. На скрытую от чужих глаз.
    Мальчишка десяти лет отроду вздохнул, как вздыхают старики. Постареть можно и в десять, а перестать жить куда раньше. Ведь жить - значит наслаждаться. Все остальное - выживание и проживание.
    Так прошли долгие две минуты. Наконец, ржавые створки и замки с той стороны двери зашевелились. На пороге, в глухом полумраке показался низкий старичок с длинной серой бородой и маленькими глазками-пуговками. Смотреть на него уже было больно. Один его взгляд, полный вселенской тоски, усыплял всякую злость. Разве можно злиться на этого старичка, давно не ощущавшего на себе свежей, чистой ткани, а лишь оборванное рванье. Разве можно злиться на того, кто питается одними крошками и не жалуется на жизнь, как это делают многие. Конечно нет. Жалость или же ненависть. Но никак не равнодушие. Александр склонил голову на бок.
    - Здравствуй.
    - Александр... - протянув руки, он мелкими шагами подошел к старому учителю. - Ты вернулся.
    - Да. Но вернулся я не за тем, чтобы порадовать тебя своим присутствием. Скоро я должен уйти. Совсем скоро. А сейчас я хотел бы попросить у тебя самогона. Совсем чуть-чуть. Хватит и литра.
    - Пойдем со мной. - Махнув рукой, старичок повел Александра в глубины темного дома. Мальчишка остался снаружи, смотря на туманный дождь вдали.
    - Что ж случилось, что ты явился ко мне?
    - Говорю же, мне понадобился самогон. Нужно что-то очень крепкое, чтобы голова перестала работать.
    - От чего же?
    - Шизофрения. Она возвращается. Где-то в глубинах моей головы, в закоулках мозга. Здесь, - он ткнул пальцем в висок. - Лучше я пропью этот участок, нежели позволю провести через себя ток. Знаю ведь, что не смогу вечно это прятать. Остается только вырезать. Как заправский хирург в горах. Только скальпель, пол литра и аптечка. Как хочешь, так режь, перебинтовывай, перевязывай. Терпи агонию до последнего мгновенья. Тоже самое и здесь. Заключение, тьма, одиночество. Совсем один в горах Тибета.
    - Было дело, - отвечал старик, подходя к низкому стеллажу. Он долго искал, пока наконец не нашел пыльную бутылку. Сдул пыль, обтер, затем подошел к другому стеллажу. - А сможешь ли ты залечить свой разум? Не сделаешь ли еще хуже?
    - Себе я сделаю хуже, если буду раскрывать рот. Сегодня я чуть было не все высказал. Чуть было не выдал себя. А ведь верно говорят: "в психушке сидят только те, кто спалился". Не на пустом ведь месте сотворили. Именно сотворили, а не придумали. Чтобы придумать, реальность, должна уйти на второй план. А творить можно и из того грубого, острого, неподатливого материала, как правда. Главное самому не порезаться этой самой правдой. Лучше всего идет ложь.
    - Но ложь всегда всплывает наружу!
    - А для этого ее нужно спрятать поглубже. Чтобы, когда правда была разрушена, осталась только пустота. Тогда ложь всплывет. Займет место прошлой правды и станет новой.
    - Действительно, - многозначительно произнес старик. - Одного литра тебе будет мало. Убиться в стельку - вот что тебе надо. Чтобы язык не повернулся и слова вымолвить. Вот, держи! - Он перелил самогон из перегонки в бутылку. Завернул в пакет. Александр взял бутылку, спрятав поглубже в глубины куртки. - Быть может, я могу сделать для тебя еще что-то?
    - Спасибо, но к сожалению вы не можете мне более ничем помочь. Помочь себе я должен сам. И спасибо вам еще раз.
    - Я буду надеяться.
    - Надежда... глупое понятие. Но так приятно, когда за тебя надеятся. Прощайте.
    - Прощай.
    Александр так не сказал все, что у него было на душе. А на душе у него было очень много. Столь много, что очень трудно передать словами. Множество мыслей, неподвластных языку, даже опьяневшему.
    Александр все же хотел говорить. Тогда он подбежал к письменному столу, достал помятый листок бумаги и ручку, и стал часто-часто писать, пока не рухнул на пол без сил. Алеша подошел к учителю, взглянул в пустые глаза. На губах учителя застыла довольная улыбка. Он медленно перевернулся на другой бок и посмотрел на мальчика. Протянул грубую ладонь, нежно погладил по голове.
    - Не отчаивайся, - горько произнес Александр. Он ненавидел слова, мысли идеи, появляющиеся в опьянении. Это бесстрашие. Считал, что это все того не стоит. Мысли пусты, действия ложны и идеи просто смешны. Если человек не может что-то сделать на трезвую, так пусть пытается, а не пьянствует. Пусть смирится с горем, а не зальет его. Пусть оскалит зубы, заточит когти, чтобы еще раз попытаться. Но только не спиваться. Александр укусил сам себя в руку от ненависти к самому себе.
    Алеша почувствовал, как ладонь учителя холодеет, но все также лежит на его слипшихся волосах. Покорно лежит, чуть теребя. Александр не отпускал руку и все улыбался. Так улыбаются люди злые, но не желающие зла. Странное сочетание света внутри тьмы. А дети лучше всего различают эти странности. Иные заплачут без причины. Другие перестанут плакать. А иные просто замрут, отвернутся, и снова замрут. Алеша замер, но не отвернулся. Смотрел прямо в глаза. В отражении темной души не было ничего, кроме разбитых надежд. Шепот темноты тонким ветерком донесся до ушей мальчика. Семя чудовищного страха проникло в самое сердце, принесенное ветром старого учителя. Ужас поглотил мальчишку. И с тем отступил, встретив точно такой же ужас. Алеша сомкнул глаза, снова переживая все, от начала и конца: голоса, звуки, чувства, биение сердца, взгляд и тишину. Особенно тишину, наступившую после громкого вопля. Внезапно все смолкло. Мальчишка боязно приоткрыл веки. Глубокая тьма укутала его с головы до ног. Только приглядевшись, он понял, что глубокой тьмой был Александр. Он крепко обнял мальчишку, закрыл уши и глаза. И прошептал. Но слова его так остались шепотом в темноте. Шепот, который слышат лишь обреченные. Зов с той стороны черного океана.
    - Вот мы и вместе...

    ***


    Александр учил мальчишку постепенно и постоянно. Отдавал обучению час, а разговорам и наблюдениям два. В основе своей, говорил лишь Александр, а Алеша наблюдал, опускал взгляд в книгу и думал, думал. Порой его губы раскрывались, а после внезапно закрывались, так не успев договорить и звука. Однажды мальчишка показал взглядом на телевизор. Александр ни разу не включил его с того самого момента, как приобрел. Но все также платил за все сто двадцать каналов.
    - Зачем мне чужой мир, - насмехался он порой. - Если у меня есть свой и он мне куда роднее и приятнее. Конечно, в нем скрываются свои монстры, с которыми мне не дано совладать. Но когда чужой мир вторгается в твой, и они сплетаются в единое целое, лишь один должен остаться. Ты один, а против меня сто двадцать миров. Как думаешь, кто победит? Верно. И так с семи миллиардами человек. Все они сидят у телевизора и позволяют своему внутреннему миру медленно, но верно разрушаться. Кто-то увлечен войной, кто-то богатствами, а иные любовью и смехом. Но про войну смотрят лишь те, кому есть хоть какая-то с этого выгода, или же абсолютно не приспособленные к ней, или вовсе ее никогда не видевшие. Богатства - бедняки или ищущие хоть какие-то пути к богатству. А про любовь и смех... тут уж одни только нищие. А те, кто повидали все, более не смотрят ни про войну, ни про богатства, как и любовь со смехом. Они нахлебались этого сполна.
    Алеша внимательно посмотрел на учителя, поняв все без слов.
    - А смерть? - поинтересовался мальчишка.
    "А смерть... - задумчиво произнес про себя учитель. - Не таких я слов ожидал. По крайней мере первых."
    - Хм, - хмыкнул учитель, присаживая мальчишку на свои колени. - А про смерть говорят только те, кто хуже мертвых. Знаешь, кто хуже мертвеца? Глупец. Идиот. И таких людей необычайно много. Они собираются кучами и говорят то, что становится всеобщим диагнозам. Политика или же религия. Может, даже восстание и появление новой веры - не имеет значения. Весь путь глупца начинается с попыток переиначить человека, и давания своих собственных ответов. Хоть возьми историю. Зло должно быть свергнуто. А затем, добро, что свергло зло, становится новым злом, которое должно быть свергнуто новым добром. Но все же все разговоры сводятся к смерти и бессмертию. И здесь человек абсолютно глуп. Все дают свой ответ и у каждого он свой. Коммунисты скажут одно, либералы другое, а монархи третье. А с религией все гораздо проще. Но лишь в одном все правы, а все остальное - грезы и мечтания. Смерть дарует время. Бесконечное количество времени. А будет ли пустота или девственниц целый гарем, кто знает? Лично в этом плане я католик, и свято верю в пустошь смерти, через которую МНЕ придется пройти. А что дальше? Хм, здесь я даю свой абсолютно глупый ответ. - Учитель усмехнулся еще громче. - Но давай не будем об этом, иначе я сам стану таким же глупцом, как и все. Не важно, как красиво или ужасно я буду говорить. Я дам ответ и свою отговорку. Вот ты намного умнее меня. Ты не ешь манную кашу и не говоришь почему. Ты отлично знаешь, что любой ответ - всего лишь отговорка. Скажи хоть химикам или величайшим поварам на свете - это лишь отговорки. И люди возвеличили эту глупость в нечто большее. Скажи изящно, красиво, не как все, и получи в подарок всеобщее уважение. Скажи, что мир стоит на трех китах - ты идиот. А скажи, что мир круглый и крутится на своей оси - ты образован и умен. Но от этого мир ведь не меняется. Все равно, что говорить о смерти. Ответы, громкие речи и рассуждения ведут лишь глупцы. Хочешь жить, так не ищи ответы, а живи. Хочешь убивать - убивай. Хочешь стать богаче - так ищи способ. Но только не думай. Иначе закончишь ничем не лучше одного героя из повести Достоевского "Преступление и наказание". Он нашел способ стать богаче, но затем стал слишком задаваться вопросами и размышлять... и уничтожил себя.
    Александр поспешно закончил свою речь. Каждый раз, когда он дает волю своему разуму, все сливается в единую картину бреда. Словно неумелец взял кисти в руки и смазал краски. Резкими движениями развел их по холсту, и назвал бред "искусством". "Я так вижу! - найдет он отговорку и гордо вздернет головой." А затем начнет долгую тираду по поводу искусства, высшего понимания и вообще, вы меня не понимаете. И этот бред примут за что-то великое. Александр был таким же художником. Он использовал краски по своему усмотрению и никогда никого не слушал, если говорят "ты делаешь неправильно", или же "да, вот так". Только он никогда не искал отговорок "светлых" или "высоких". Он не видел этот мир таким, а мир видел его таким. И каждый смотрящий увидит только ту часть лица, которую он пожелает, чтобы мир увидел. И все видели его бесконечным циником, жестоким человеком и ненавистником всего, что делает человека человеком. Ему предпочтительнее было быть великим и темным.
    А мальчишка все смотрел на него. Смотрел и тихо поглаживал грубую руку. Дышал на нее, оставляя влажный след. Александр прижал к себе мальчишку и так замер, задрав взгляд к потолку, и чуть хихикал. Он никогда не сможет избавиться от своей привычки смеяться под светом луны. А вот его брат будет смеяться уже при свете солнца. И будет хохотать долго, отлично зная, что имеет на это полное право. Он душевнобольной. А болен лишь для людей, что называют себя нормальными. Действительно, они всего лишь люди, сидящие на игле чужого уважения и пустой информации. Они не видят дальше собственного носа и забивают свою голову столь бесполезной информацией, что хочется смеяться. Быть может, земля и круглая, но для человека, который не поедет дальше, чем в соседнюю страну на отдых, или не собирается совершить кругосветное путешествие, это ничего не значит. Он не собирается опоясывать землю и кто знает, быть может, там, далеко, в тумане действительно есть край мира?! Но мы этого не знаем, веря, что земля круглая. Они гордятся собственным невежеством. Это и есть - быть нормальным.
    Александр закрыл глаза. Сон все не шел к нему, а усталость все сильнее накатывалась, волна за волной.
    Часть 3.

    Каждое поколение считает себя умнее прошлого и мудрее будущего. Что ж, они имеют на это полное право. Ведь они самое совершенное поколение на земле из самых сейчас существующих, и так будет до тех пор, пока не родится новое. И тогда им останется лишь одно - учить своей жизни, пытаясь забыть, что они сломанные шестеренки, а мир все катится вперёд, забыв о них. Подобно механизму, что точно также стремится к саморазрушению.
    Александр моргнул. Он застыл на последней пуговице. На последнем рассуждении, прежде чем эти философские пять минут оборвутся для него, подобно оборванному вдоху. Но вот, он вздохнул.
    Верно, человечество подобно фениксу. Постоянно стремится в далёкие земли счастья, и чтобы достичь их, вынужден сжечь свои крылья, рвать перья и глотку, чтобы после обратиться пеплом в величайшей войне, и снова взлететь... Подобно фениксу. И в этом заключена вся мерзость человека и его величие.
    Последняя пуговица застегнута. Окончена эта печальная минута философии. Мальчик смотрел на своего учителя из детской и тоже думал. Но думал о чем-то своём. Это не помешало ему что-то прошептать губами. "Удачи, - подумал Александр". Он мягко улыбнулся и сказал:
    - Тебе тоже.
    Алеша остался в квартире. Один на один со своими страхами. Маленький мальчик уже почти привыкший к темноте, холоду и одиночеству. Александру было тяжко на него смотреть... Нет, все же мальчишка был рожден здоровым, полноценным, и вот, стал поломанным. Внезапно, учителю захотелось обнять мальчишку и сказать: я здесь, мой брат, не плачь, молю тебя. Но остановился, решив не затрагивать эту роковую струну, способную в любой момент отозваться острым звоном и сдуть карточный домик, что называется отношениями. Как часто это случается: самые искренние, горячие, честные эмоции и желания обращаются безразличием, холодом, обманом. Александр видел слишком много. Его осторожность легко можно было назвать опытом. Тем опытом ходить, говорить и верить, верить...
    Александр уже шел по улице, как одна мысль сменялась другой. И вскоре все вернулось к опыту и вере. Нас с самого детства учат быть добрыми, честными и сдержанными. Никогда не бить и верить в чудеса. А затем оказывается надо было ударить, плюнуть в лицо и соврать, соврать. Забыть о сказке и растоптать свой детский идеал. Поверить во власть денег и мечтать о семье... Верно, лицемером человека могут сделать лишь лицемеры. Выпотрошить всю душу и после вложить то, что ему не чуждо. И с такими людьми мы встречаемся каждый день, каждую секунду. Начиная от зачатия и заканчивая моментом, когда нас начинают присыпать землей. И все, что мы сможем оставить после себя как достояние, так это продолженный род и еще одно место на кладбище.
    Александр широко улыбнулся, вспомнив черную шутку Юрия Никулина: а сейчас мы проедем эту большую стену, и вы увидите район, где все бросили пить и курить. Мы оживились. Кинулись к окнам автобуса. Кончилась стена, и мы увидели огромное городское кладбище.
    Верно, идеальные люди могут быть лишь на кладбище. Всегда знаешь где они и чем занимаются. Не к чему придраться. А если не испытываешь особой любви и привязанности, тем лучше - пусть труп кормит червей и удобряет землю. Но это то циничное отношение к смерти, с которым не так долго почувствовать на себе злые взгляды и оказаться в местах, столь отдаленных от жизни, что смерть сама прискачет к тебе и крепко обнимет за добрые слова. Она так долго ждала тебя, что глаза вытекли из глазниц, а кости покрылись трещинами от влаги ее слез. Что ж, каждому дается по его трудам. Только выглядеть это будет совершенно по разному для каждого человека. Кому-то чем-то страшным, а кому-то чем-то великолепным.
    Я знал человека, что уважал смерть во всем ее разнообразии, но при этом никогда не рвался в ее объятия. Ему было двадцать восемь. В тот январский день он сказал мне: молодость - одна из самых больших благодетелей жизни. Так почему смерть должна быть обделена лишь одними немощными, больными, изуродованными, с гнилой печенью и выбитыми зубами стариками?.. Он был молод, красив, свеж и невероятно умен... а также бессмертен, потому что сумел в себе подавить движение времени и навеки замер в состоянии двадцати восьми лет. Тогда я громко рассмеялся и сказал сам себе: да, кто-кто, а шутить над людьми ты умел, молодой дурак. Ты пошутил даже над жизнью.
    В тот миг мне стало особенно противно. И в особенности от самого себя. Ведь с рождения мне было суждено стать немощным стариком. Чтобы он сказал, заметь меня там, по ту грань жизни? Сказал бы: "Я так рад тебя видеть"? Нет. Его шутка была грандиозна. И цена столь великолепной шутки неизмеримо высока. Слишком высока, чтобы кто-то сумел над ней посмеяться. Только уставший от фокусов, опустошенный человек едва ли сможет улыбнуться.
    Внезапно, Александра кто-то толкнул. Александр очень удивился, потому что это был тот самый мальчишка, что доставил ему письмо. Но в этот раз он остановился, посмотрел на учителя и удивленно сказал:
    - Учитель?!
    - Максим?! - не менее удивленно спросил учитель. Но в этот миг он снова посмотрел на своего бывшего ученика и чуть засмеялся. А после посмотрел на себя. - И кем мы только стали?! Учились, потели и не спали... и лишь один вопрос: ради чего?
    - Да, - без раздумий ответил Максим. Александр особенно ценил Максима, как своего ученика. За неописуемую возможность молниеносно ко всему подстраиваться и ничему не удивляться. Однажды, семиклассником он подошел к своему учителю и сказал: я все знаю. Его серьезность была слишком велика, чтобы не понять смысл этих слов. В ответ на это, Александр не стал брыкаться, умолять или угрожать. Нет, он лишь молчаливо сидел в кресле, не отрывая взгляда от потолка. И внезапно последовало продолжение.
    - Каково это?
    - Словно не я во сне, а сон во мне, - ответил Александр о своей шизофрении. - Когда такое случается, ты становишься целым миром. Слышишь каждый голос и каждый ропот. Каждый всплеск чувств и эмоцию того, чего не существует.
    - Чего не существует? - не унимался мальчишка.
    - Искренней и прекрасной мечты. Чистого и праведного стремления. Лишь этих вещей не хватает человеку, чтобы создать мир добра и понимания.
    Но тогда, Александр был еще слишком беспечен и уверен, что где-то на земле есть лучик чистого, солнечного света. Со временем он убедился в обратном.
    Максим сел напротив учителя в кафе у дороги. Тучи сгущались предвещая дождь. А они сидели, и каждый думал о своем. Сидели и молчали. Можно было подумать, что сейчас представитель молодежи вытащит свой телефон и залипнет в нем, а старик начнет читать долгую лекцию "а в наше время" - но нет. Максим смотрел на бывшего учителя, а Александр на бывшего ученика. И никто так и не додумался заказать даже чая. Оба были одинаково бедны и духовно богаты. Пожалуй, именно духовное богатство ничуть не дало им право заработать денег. И если кто-то думает, что духовное богатство - это умение хорошо, вежливо говорить, то вспомните полный сажи камин и трубу. Пусть вы будете слышать от этого человека неслыханную


    0


    Ссылка на этот материал:


    • 0
    Общий балл: 0
    Проголосовало людей: 0


    Автор: Кадиан
    Категория: Философия
    Читали: 34 (Посмотреть кто)

    Размещено: 16 марта 2017 | Просмотров: 52 | Комментариев: 0 |
    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
     
     

     



    Все материалы, публикуемые на сайте, принадлежат их авторам. При копировании материалов с сайта, обязательна ссылка на копируемый материал!
    © 2009-2018 clubnps.ru - начинающие писатели любители. Стихи о любви, рассказы.