«    Ноябрь 2018    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
 





-- Материальная помощь сайту --

--Бонус |

Сейчас на сайте:
Пользователей: 1
NikiTA

Роботов: 3
YandexBaidu Spider
Googlebot

Гостей: 9
Всех: 13

Сегодня День рождения:

  •     GorbunS (15-го, 29 лет)
  •     ilyad_2000 (15-го, 40 лет)
  •     LegTar (15-го, 36 лет)
  •     roosevelt (15-го, 24 года)
  •     SvetKon15 (15-го, 67 лет)


  • В этом месяце празднуют (⇓)



    Последние ответы на форуме

    Стихи Мои стихи Кигель С.Б. 1946 Кигель
    Флудилка Поздравления 1670 Alex
    Школа начинающих поэтов Выразительные средства (ШКОЛА 2) 135 KURRE
    Флудилка На кухне коммуналки 3047 Старый
    Книга предложений и вопросов Советы по улучшению клуба 489 ytix
    Книга предложений и вопросов Неполадки с сайтом? 181 Моллинезия
    Рисунки и фото Цифровая живопись 239 Lusia
    Стихи ЖИЗНЬ... 1615 NikiTA
    Стихи Вам не понравится 35 KoloTeroritaVishnev
    Рисунки и фото Как я начал рисовать 303 Кеттариец

    Рекомендуйте нас:

    Стихи о любви. Клуб начинающих писателей



    Интересное в сети




     

     

    -= Клуб начинающих писателей и художников =-


     

    Проза

    ИСТОРИЯ.

     

    Никому не посвящается.
    Все придумано.
    Любые совпадения случайны.



    ИРКА-ИРЕН.


    Меня зовут Ирка. Так я сама себя называю, и так меня зовут не многочисленные друзья.
    А на самом деле я – Ирен. Так меня звала мама. И папа, когда сердился.
    Муж называет меня «кисюля», а дочь – «муттер». Сослуживцы, коллеги, сотрудники родственных компаний – Ирина Антоновна. И так правильнее. В смысле –Ирина Антоновна. Потому что , лет мне уже совсем не мало, у меня две внучки, старшая ходит в школу. Поэтому меня без сомнения надо называть по имени-отчеству. А то, что я выгляжу не совсем понятно на какой возраст – это вопрос тридцать седьмой. Это мне повезло.
    Не всегда , правда, про «повезло» можно сказать. Иногда плохо я выгляжу. А иногда – очень хорошо, особенно, когда похожу на процедуры и высплюсь. И еще, когда никто меня не трогает.
    Надо отдать моим родственникам должное, они последнее время меня не трогают.
    Я стала им не интересна.
    Мужу Лёшику - потому, что охота и рыбалка куда интересней, чем я.
    Дочери Наде - у нее все хорошо, другая жизнь, где с детьми не сидят работающие на приличных должностях бабушки, а сидят специально обученные няни.
    В этой дочкиной жизни мне нет места, я в нашей семье считаюсь странной.
    Считаюсь потому, что уверена в том, что Новый Год - семейный праздник, когда надо накрыть стол, поставив в качестве сервировки старинный, доставшийся мне от бабушки, сервиз, хрустальные бокалы и натуральную елку, под которой в мешке лежат для всей семьи подарки.
    А еще я уверена в том, что в мой день рождения надо придти меня поздравить, а не проводить этот день на дне рождения подружки . Я уверена…
    Во многом, по мнению моих родных, не существенном и не современном .
    Лёшик, он всегда говорил, что, мол, Надя вырастет, будут у нас внуки, мы будем жить душа в душу, внуков воспитывать. В театры их водить и в музеи.
    Но когда понял, что Надя вполне обойдется без него, ничуть не расстроился. Очень хорошо, от него никому ничего не надо. Ни денег, ни заботы.
    Ничего. Он сам по себе. У него свои радости и огорчения, мне, признаться не всегда понятные.
    И я ему не понятна, местами занудна и докучлива.
    Впрочем, это тогда, когда ему ничего вещественного от меня не нужно.
    А когда нужно, потому что я более удачлива в плане зарабатывания денег, чем мой муж, тогда я еще сгожусь.
    Можно и комплимент мне отвесить и в кино сводить. Чтоб там , в процессе питья кофе перед кино, сообщить, что бы не плохо было бы купить , к примеру, снегоход для зимней рыбалки. Или еще что-нибудь, столь же не дорогое и полезное, в первую очередь, мне.
    И заглянуть мне при этом в глаза.
    И улыбнуться.
    И дожать меня как-нибудь, чтоб я сдалась и дала денег. А потом можно про меня на время забыть, пока опять что - нибудь не понадобится.
    Я привыкла. Еще года два назад я плакала втихаря и в открытую. Если при них плакала, на лицах читала, что , мол, с нее возьмешь, истеричка. Поплачет и престанет. Не понимает, дура, что у нее все хорошо. Пусть посмотрит, как люди живут. А эта с жиру бесится.
    В этот день никто из них не должен был появиться на горизонте.
    Один уехал кого-то то ли ловить, то ли стрелять, вторая – укатила в Париж со своим продвинутым во всех отношениях супругом и с дочками, моими внучками, которых я вижу в лучшем случае , раз в месяц, и которые смотрят на меня ,как на чужую. Не привыкли.
    Не научены, что я их бабушка, значит, родная.
    А так – я мама их мамы. И все.
    А я их люблю, мне хочется о них заботиться и гулять их водить по нашему городу. Но они на метро не привыкли ездить и ногами гулять не привыкли. И со мной им не интересно. Я не признаю «Мак Дональдс», искренне считая, что там можно только желудок испортить.
    Я не знаю каких-то их современных «примочек» и много где, в смысле, за границей, не была. На пример, в «Дисней-Лэнде». И что совсем плохо, не хочу. А хочу в Петродворец. А это- « отстой».
    Короче, не котируюсь.
    Вообщем, их не было никого. И появиться не должны были. И звонить не должны. Я – одна.
    А день - выходной. Май на дворе, солнце светит. И жить хочется.
    Поэтому, я оделась, нарисовала лицо. Получилось удачно.
    Потому что до этого ходила в солярий, хотя мне нельзя категорически. Потому что проделала курс процедур у косметолога, по полной программе, вплоть до эпиляции зоны бикини.
    Ну не тратить же мне, в конце концов, все мною же заработанное, на снегоходы, квадрациклы и новые авто для Лёщика.
    Могу же я и себе что-нибудь позволить, лично для себя. Из того, что пока еще могу.
    А совсем скоро не смогу.
    И пошла в торговый центр. Пошла, а не поехала. Для моего семейства - нонсенс.
    За покупками надо ездить. В крайнем случае, на такси.
    О трамваях, автобусах и метро речь, естественно, не идет. Там одно «быдло». Пешком - глупость, которую могу себе позволить только я. А что с меня взять, если я - чокнутая. Да они и не узнают, что я делала и где была.
    Им и не интересно.

    По торговому центру я болталась долго. И кофе попила в «Кофе-Хаусе», покурила там, в окошко посмотрела.
    Потом собрала все свои пакетики со всякой ерундой и собралась идти домой.
    На улице было здорово, тепло и ветерок ласковый, весенний.
    В такую погоду на даче бы шашлыки жарить всей семьей, пить хорошее вино, с девочками играть, на велосипедах кататься. Только никому эта дача не нужна. Дом - большой, чтоб всем места хватило, со всеми удобствами, стоит пустой. Никто не ездит. Не хотят.
    Мне же одной там больно находиться, мне одной это все не нужно. И шашлык я себе, любимой, в одиночестве жарить не буду. И в баню одна не пойду. И в детской комнате находиться не могу. Сразу плакать начинаю. Так что я тоже не езжу. Зачем?
    Интересно, что они потом с этим домом делать будут? Продадут, наверное. Жалко, конечно, и сил и денег, которые не вернешь в том объеме, что потрачены. Но жалко- то мне, а не им. Так что, плевать, как хотят.

    Вышла я на улицу, собралась дорогу переходить.
    И понимаю, что какой- то огромный автомобиль подъезжает ко мне, так сказать, со стороны спины, при этом бибикает басом, что есть мочи, истерически так. Потом дверца этого монстра - «Хаммера»- открывается, оттуда вываливается Вадим, хватает меня в охапку, трясет, целует и тащит в сторону дверцы со стороны пассажира.
    И я не успеваю сообразить, что к чему, и позволяю себя тащить, и , в конечном счете, затолкать в автомобиль. При этом отдаю себе отчет в том, что это - Вадим, что я , как много лет назад, ничего не могу ни сказать, ни сделать под его напором, что из ТЦ в это время выходит его жена Наташка, а я уже сижу на пассажирском сиденье, пристегнутая ремнем, сжимая судорожно в руках свои пакетики с покупками, а Вадим открывает окно со стороны водителя и кричит ошалелой Наташке: «Возьми такси, езжай домой» и дает газу.
    Потом поворачивает голову ко мне и приказывает: «Ирка, умоляю, сиди, молчи, ничего не говори, все потом».
    И что самое печальное, я сижу и молчу, вжавшись в сидение, и даже не курю. Моя семья права, я чокнутая…

    ….. Лёшик познакомился с Вадимом как-то и где-то на охотничье-рыбацкой вылазке.
    Первые пять встреч Лёшик оставляет у людей очень благоприятное впечатление – он, мол, классный такой мужик, веселый услужливый, добрый. Спустя какое-то время люди начинают понимать, что все это ,мягко говоря, не совсем так, или вернее, совсем не так. Не хочу комментировать внутреннюю сущность своего дражайшего супруга, но все это было не раз и не два, собственно, поэтому мы и живем без друзей.
    И моя дочь пошла в отца.
    Так вот, были новогодние праздники, число, наверное, третье или четвертое января.
    Я валялась на диване, смотрела у телевизор.
    В процессе просмотра услышала , как у Лёшика запиликал телефон, как он с кем то радостно здоровается и поздравляется.
    Потом Лёшик ворвался в комнату, как я люблю сказать « глаза горят, шерсть дыбом», и стал заставлять меня вставать, одеваться , собираться, краситься, причесываться , при этом, делать все сразу.
    Оказалось, его ( со мной) – именно так, «со мной» в скобках - позвали на вечеринку.
    Я с ним поехала. Ну, в самом деле, почему не поехать, если скучно?
    В какой-то боулинг-клуб . Народу в самом клубе было не много, молодежь на танцполе и компания Вадима.
    Мне все понравились – и люди в компании, и Наташа, и Вадим. Весело было и как -то душевно. Люди в компании мало знакомы, а кажется, что давние друзья. Это у Вадима свойство такое – с ним всегда так.
    Потом они все пошли в биллиард играть.
    А я не пошла , я не умею.
    В небольшом зале, где мы сидели, играла музыка в стиле «ретро», то есть моей молодости, а на большом экране показывали красивые виды – море, старые города, людей счастливых.
    Я на диванчике сидела, расслаблялась внутренне, мечтала о том, что , может быть еще доживу до того, когда у меня такое же счастливое лицо будет, как у людей на экране.
    И тут вдруг Вадим зашел, потянул меня за руку танцевать подо что-то душевное. Странно, что я забыла, что это была за музыка.
    Он меня довольно сильно к себе прижал, а я не отстранилась. От него так пахло вкусно – не поймите превратно, но я покупала Лёшику туалетную воду всех мастей и сортов и всех ценовых категорий, но от него никогда так не пахло – и мне захотелось долго-долго так с ним танцевать.
    А еще он мне сказал, что я «их человек». Чей «их», я не поняла, но почему- то обрадовалась.
    И с этого все началось.

    Романа в прямом смысле этого слова у нас не было.
    Он не назначал мне свиданий и не признавался в любви.
    Появлялся всегда неожиданно, причем абсолютно в любое время, и увозил меня в квартиру, где всегда опущены роллеты .
    А потом отвозил туда, откуда взял.
    Частенько рассказывал о каких-то своих делах, каких-то незнакомых мне людях, а мне, вот странно, было интересно. Я его понимала так, как будто он мне сын или брат или еще какой-нибудь кровный родственник.
    И я его всегда ждала.
    И это держало меня в тонусе, ведь не могла же я допустить, чтоб он увидел меня в каком-нибудь безобразном виде.
    А потом его дела резко пошли в гору, и ни Лёшик, ни я стали ему не интересны.
    Я пыталась общаться с Наташей, но уж очень не совпадала с ней по образу жизни, и это общение прекратилось само собой.
    Наша Надя собралась замуж , мы пригласили Наташу с Вадимом на свадьбу, а они не пришли.
    Где- то через пару лет, как только я перестала ждать, что он объявится – да-да, чокнутые всегда ждут долго - он объявился.

    Накануне того дня, вечером, к нам зашла наша дочь.
    Ее любимый муж, подающий надежды торговец йогуртами, уехал в командировку в Европу на стажировку, чем Надя гордилась.
    Она пришла нас обрадовать. Она была беременна.
    Мы обрадовались, честное слово. Лёшик даже прослезиться собрался от умиления.
    Потом мы с ним выпили по рюмке за наскоро собранном столом , и будущий дедушка со счастливой улыбкой удалился почивать.
    Дочка сидела за столом и пристально наблюдала, как я навожу порядок. Я хорошо её знаю, она ж моя родная кровинка, она собиралась с духом что-то еще мне сообщить.
    И сообщила.
    Ни в тот вечер, ни позже, я так и не нашла ответа на вопрос где, когда, как я проглядела свою дочь.
    Как вышло так, что из малышки, которую я всегда безмерно любила, из девочки, которая писала самые лучшие в классе сочинения о любви, сострадании, участии и прочих абсолютно несовременных вещах, выросла «чучундра». Не милосердная, эгоистичная, расчетливая современная ухоженная дама с приклеенными ногтями и надменным взглядом владычицы не понятно чего. Супруга преуспевающего торговца йогуртами со светлым, а , главное, богатым, будущим.
    Суть заключалась в том, что в связи с предстоящим пополнением семейства требовалось улучшение жилищных условий. Так как у мужа- йогуртиста имелась в наличии всего- на всего новая, хорошая, но, к несчастью, однокомнатная, квартира.
    Я, на самом деле, ничего не имею против йогуртов или людей, которые их продают, как, впрочем, и против зятя.
    Более того, мне не к чему придраться – не пьет, не курит, любит мою дочь и усердно делает карьеру во имя будущего, но чего-то в нем не хватает, такой весь правильный слишком, но это ж мне не хватает и мне «слишком», а не Наде.
    Оказалось, я должна и обязана продать квартиру, которая мне досталась после родителей, чтобы Надя с Тимом ( Тим, а по-русски -Тимофей ,это мой зять) могли купить себе метров, эдак, 120-150 квадратных престижного жилья.
    Пришлось вцепиться в свое имущество всеми своими зубами и когтями, если верить в то, что и то и другое у меня было.
    Дело не в деньгах.
    В этой квартире жили мои мама с папой и бабушка, в ней выросла я. Это была единственная иллюзия моей свободы от Лёшика, я много раз собиралась переехать, сбежать, никуда не сбегала, но рассказывала самой себе, что в любой момент могу. Я никогда эту квартиру не сдавала, там все осталось, как было когда- то, и я иной раз заходила домой , отдыхала.
    Это было, как говорит моя дочь, моё личное пространство.
    Аргументы были мною приведены железобетонные - свадьба не хуже, чем у Надиных подруг, платье цены не малой, свадебное путешествие, из-за которого я года на два осталась без отпуска, машина, купленная для любимой дочери и многое другое- , но они никакого впечатления на дочь не произвели.
    Свадьба, как свадьба, и машина не ахти, « Мазда»- тройка, не «Мерседес» класса люкс.
    Предложение переехать в нашу «трешку» вызвало бурю негодования - ни Надя, ни Тим, ни их дети в таком доме и в таком окружении жить не будут никогда.
    Здесь нет парковки, нормального лифта, консьержки, охраны и двора для прогулок. Здесь живет «отстой». А они должны жить рядом с людьми соответствующего социального слоя.
    А я, родная мать, вступаю с ней, единственной дочерью, в товарно-денежные отношения.
    Часам к двум ночи я сдалась. Я устала смотреть в холодные, равнодушные глаза молодой женщины, которая четко знала, что ей нужно и не собиралась уступать. Ей не было меня жалко, она меня не понимала.
    Было ясно как дважды два, что , если я не соглашусь сегодня, через неделю она придет опять.
    Потому что я мать и я должна ей, дочери. Должна давать, а она имеет право брать. И все. И точка.
    Потом я попыталась заснуть, но не вышло.
    Лёшик храпел надрывно и с переливами.
    На глаза безостановочно набегали слезы, сердце болело, а через час пошла кровь из носа и шла долго, почти до самого момента, когда надо было собираться на работу.
    Надя сладко спала.
    Лёшик же встал, посмотрел на меня, спросил, почему я плакала, выслушал ответ, потянулся, сказал, что нечего жалеть «барахла» для единственного дитя и ушел в туалет.
    По делу надо было остаться дома, но по работе надо было обязательно быть на месте.
    Не спавшая, с опухшими глазами и волосами, в связи с немытостью собранными в хвост, напялив джинсы и первый попавшийся свитер, я поплелась на работу.
    А днем позвонил Вадим.
    Мне не надо было идти с ним встречаться, а я , дурочка , пошла, не удержалась.
    Я была ему не приятна. Было видно, он жалеет, что приехал.
    Он задал мне ужасный вопрос, не пью ли я?
    Захотелось плакать, но пришлась сдержаться.
    Контраст жуткий – холеный, хорошо и дорого одетый, без сомнения, преуспевающий и счастливый, Вадим и страшная , замурзанная, глубоко и безнадежно несчастная я.
    Я пыталась ковырять пирожное, а у него все время звонил телефон. Он в телефон улыбался, а глядя на меня, хмурился.
    Потом, после очередного звонка, бросил на стол деньги, сказал, что торопится и сбежал.
    Сбежал от меня.

    Это был переломный день.
    Я дала себе слово, что всем докажу, что чего-то стою. Что не буду серой мышью. Что тоже могу быть холеной. Возможно, счастливой не стану все равно, но выглядеть буду именно так.
    И сдержала слово, потому что всегда делаю то, что решила или сказала. Через год Лёшик получил новый автомобиль, я накупила себе новой одежды, и прочая, и прочая, и прочая…
    Но не успела. Ничего не успела. Все поздно…

    Через минут десять начинаю соображать, куда мы едем.
    И весь мой разум, расчетливость, практичность и прочие мои сильные качества, вопят о том, что надо сказать «нет» , приказать этому гаду автомобиль остановить, меня высадить.
    А я , вместо этого, глупо таращусь в окно.
    А потом автомобиль въезжает в знакомый мне по истории многолетней давности двор, и я практически выпадаю из Хаммера, по-прежнему вцепившись в свои пакетики. Вадим хватает меня за свободную от пакетиков часть руки и тащит в подъезд. И заталкивает в квартиру на первом этаже, где всегда опущены роллеты и горят светильники, похожие на свечи.
    Где вечные сумерки или ночь. И где нельзя мне быть ни в коем случае.
    Но я же чокнутая, я остаюсь.
    И не хочу сейчас ничего вспоминать, и не хочу ни о чем думать.
    Я, оказывается, не забыла его запах, я оказывается, не убила в себе, как считала, все воспоминания. И он, как оказывается, мне нужен. Я ведь пока еще живая.
    Потом мы лежим, Вадим что-то бормочет мне на ухо о том, как он все это время помнил обо мне и скучал, а я думаю о том, как хорошо, что я ходила в солярий, к косметологу и сделала эпиляцию зоны бикини. И еще о том, как хорошо, что здесь полумрак, и что в этом полумраке скорее всего не видно, сколько мне лет.
    Хотя, какая разница, он прекрасно знает , что я старая.
    А еще мне очень хочется сказать ему, что я его лю… Но нельзя, я много лет назад ничего не сказала, а теперь и совсем нельзя.
    Я не знаю, сколько прошло времени.
    Я выключила телефон.
    Для меня это подвиг. Телефон у меня включен всегда, в любых обстоятельствах, если сеть в принципе есть. Ведь так надо. Иначе, зачем телефон?
    А тут я взяла его и выключила.
    И заставила себя забыть о Лёшике, Наде и внучках.
    И о том, сколько мне лет. И о том, что после шампанского у меня жутко болит голова.
    Наверное, поэтому я задремала.
    Когда я проснулась, мне захотелось плакать. Не потому, что голова разболелась. А потому, что надо было немедленно встать и уйти. И больше никогда его, то есть Вадима, не видеть. И уйти надо было тихо и быстро, пока он спит. И не рассказывать себе, что я еще чуть-чуть рядом полежу, понюхаю. Это у меня фишка такая, как у собаки, я людей определяю по запаху. Что с меня, чокнутой, взять?
    Я себя заставила, вылезла.
    Нашла свою сумку и пакетики, пошла в дальний санузел. Квартира огромная, метров 200, санузлов два. Я помнила. И пошла в дальний от спальни, чтоб Вадим не проснулся.
    Привела себя в порядок и собралась уходить.
    Плевать, что где ключи, я не знаю. Если дверь не захлопывается, в этом доме все равно никто никуда не залезет. Здесь охрана на въезде во двор, прямо рядом с входной дверью в эту чудную квартиру. И видеокамеры на лестнице. Так что нормально все. Главное, изнутри чтоб замок без ключа открывался.
    Босоножки я держала в руках, вместе с пакетиками, чтобы не цокать каблуками.
    Но уйти не успела.
    Когда почти дошла до двери, дверь открылась , и в квартиру вошел хозяин, Дима.
    Мы с ним всегда друг друга, мягко говоря , не любили. А честно говоря, ненавидели. Вернее, он меня почему- то ненавидел, а я ему отвечала, если так можно сказать, НЕ любовью.
    И вот он вошел, и стало понятно, что он не трезв. А еще надо было видеть его лицо, когда прямо перед его носом образовалась я с босоножками и пакетиками.
    Я никогда не была о себе особо высокого мнения, но таких откровений и в таких выражениях о себе не слышала.
    Понятно, что не молода, не красива, и что не пара Вадиму, но чтоб так и на столько….
    Дима , дрянь такая, понимал, что не надо Вадима будить, и говорил это все шепотом.
    Все, что стало понятно по делу, это то, что Вадим Диме позвонил и сказал, что будет здесь, а он, Дима, решил придти и посмотреть, с кем.
    А оказалось, со мной.
    И это его, Диму, практически убило. И оскорбило.
    Я зачем-то нацепила босоножки. Инстинктивно, видимо, чтоб быть выше ростом.
    И , правда, я выпрямилась, расправила плечи и свистящим шепотом попросила меня пропустить, стараясь не реветь от оскорблений и сохранить достоинство.
    Он шутовски распахнул передо мной дверь, а когда я , с гордо поднятой головой стала выходить , с матерными шутками дал мне пинка под зад и закрыл дверь за мной .
    От его пинка я упала.
    Сумка и пакетики разлетелись по лестничной площадке.
    Надо сказать, что в старом доме старый мраморный щербатый слегка пол на лестнице. И мраморная колонна сохранилась. Поэтому я , сломав каблук при падении, проехалась голыми коленками по этому самому полу и стукнулась носом об колонну. Наверное, на секунду –другую потеряла сознание. Потому что , когда чувство действительности вернулось, я сидела на полу , а по ногам и из носа у меня текла кровь.
    Голова кружилась, встать было тяжело, но я встала.
    И собрала пакетики, и подняла сумку.
    В ТЦ я купила себе шелковый шарф. Он мне был не нужен, я шарфы не ношу. Купила из-за цвета – шарф был алый, с переливами, очень красивый. Я достала этот шарф и как могла, вытерла с ног кровь. А потом прижала его к носу, понимая, впрочем, что кровь остановится не скоро, но надо было выходить на улицу, а ,значит, прикрыть лицо. Кровь из носа лилась на славу, я запачкала всю площадку на лестнице.
    Идти пришлось босиком. Босоножки со сломанным каблуком я бросила. Зачем они?
    Когда я проходила мимо охраны, охранники ржали. Им, наверное, Дима позвонил, велел меня выпустить, а то бы не выпустили ни за что босую окровавленную бабу.
    Потом я ловила машину.
    Пришлось поступиться принципами - общественный транспорт в таком виде был мне противопоказан. Естественно, ни одна приличная хоть чуть-чуть машина не остановилась, остановился «чурка» на старой «шестерке», который за космические деньги в три тысячи рублей отвез меня домой. Хорошо, что хоть кто-то отвез.
    Дома я почти час останавливала кровь.
    А потом отмывала от запекшейся крови ноги. Они, кстати, оказались , в царапинах и синяках. Ну, а что удивляться?
    На лбу под челкой, наблюдалась приличная шишка. Значит, я ударилась не носом, а лбом, или и тем и другим.
    Вообщем, я долго приводила себя в божеский вид. И шарф выстирала и высушила. Потом написала записку. Объяснила все дочке и Лёшику. Что, мол, упала на улице, потому что … вот… Чтобы не доставлять ни себе ,ни родным беспокойства, принимаю решение… Никто не виноват… Простите меня…
    И, сочла, что миссия, возложенная на меня космосом, выполнена.
    У меня был порыв , очень глупый, позвонить Вадиму. А потом я поняла, что у меня нет его номера. Я номер удалила давно, еще тогда. И обрадовалась, что хоть эту глупость я сделать не смогу. Чтоб я ему сказала? Я ж не знаю, какая его муха укусила в машину меня затаскивать. Может , он сейчас с Димой сидит, обсуждает меня.
    Может или нет?
    Не знаю. И знать не хочу.
    У него столько женщин всегда было, что я в этой массе терялась по всем параметрам. И все женщины всегда его капризы исполняли.
    И у ТЦ он меня увидел и у него случился каприз.
    Поэтому, разговаривать , естественно, не о чем. Опозориться, разве что, еще пуще.

    В новом платье – оно мне идет, не зря купила - я уселась за стол.
    Налила себе «Баккарди» с колой. Очень вкусно, кстати, особенно, если редко пьешь.
    Достала свою заначку , очень качественно в этом случае в качестве закуски.
    И сидела, наверное, целый час, пила ром, курила, думала и вспоминала…

    … Меня не правильно воспитали. На примере «Двух капитанов» и «Гули Королевой» . «Что такое хорошо и что такое плохо» я знала наизусть и очень любила. И претворяла в жизнь почти всегда.
    В детстве я очень любила приставать к родителям с вопросами об их родителях. Ничего внятного никогда не слышала. К подростковому возрасту у меня осталась в голове только информация о том, что мамины родители умерли в блокаду, где их похоронили, она не знает, она жила у тети, которая умерла вскоре после войны, а мама осталась жить в ее комнате на Петроградке. Поскольку до этого в рассказах мелькала версия о том, что до войны мама с родителями жила в большой отдельной квартире на улице Белинского, я удивлялась и интересовалась, куда подевалась квартира? Если бы мне хоть раз сказали, что разбомбили дом или что-то в этом роде, я бы успокоилась и не приставала. Но нет, не в маминых принципах было врать, она уходила от ответа и все. На мой вопрос о том , кем и где работали бабушка и дедушка, ответ был : «они были высокообразованными людьми». Ну, что тут скажешь??
    С папой дело обстояло не лучше. Он с родителями уехал в эвакуацию, его отец был профессором, преподавал механику в университете. Вернулся папа из эвакуации без отца, только с матерью. Куда подевался мой дед-профессор и почему папа с бабушкой жили в комнате в огромной коммунальной квартире на Разъезжей вместо довоенной квартиры на Лиговском, не понятно, вернее, мне так никто и не сказал.
    Наверное, в этих тайнах было что-то из ужасов про «врагов народа» и «10 лет без права переписки». Иначе, зачем было что-то скрывать?
    Когда мои родители познакомились, мама училась в консерватории по классу фортепьяно, а папа –в Политехе.
    Они поженились и сначала жили в маминой комнате на Петроградской стороне. Уже позже, когда родилась я , а папа быстро двигался по служебной лестнице в своем автопарке, где, кстати, всю жизнь проработал, они обзавелись двухкомнатной квартирой, ради получения которой папа отдал обе комнаты – мамину и ту, в которой жил с бабушкой.
    Бабушку я помню плохо, урывками. Ее не стало вскоре после того, как мы съехались.
    Поскольку мама преподавала в музыкальной школе, я была обречена заниматься музыкой. По наследству от мамы мне достались способности, но не досталось любви к музыке. Как мама не билась, было понятно, что музыкантом мне не быть.
    Кроме занятий музыкой, я учила два языка – английский и немецкий. Учиться я любила, меня не тяготили новые знания, скорее наоборот, я получала удовольствие от того, что узнаю что-то новое. А к языкам у меня были способности.
    Естественно, я была отличницей.
    Я всегда всем помогала, подсказывала на уроках и давала списывать. Твердую уверенность в том, что , если можешь помочь- помоги, пронесла через всю жизнь. Никогда, с тех самых детских времен, не думала удобно мне это, или нет, выгодно или нет. Можешь – сделай. История с квартирой для дочери – это исключение, которое подтверждает правило. И помощь Наде была не так уж нужна. Подождала бы, пока у мужа появится возможность.
    Леша закончил ту же школу на четыре года раньше меня.
    По понятным причинам, пока он учился, он меня не замечал.
    А потом, будучи студентом, зашел как-то на 8 Марта, свою классную руководительницу поздравить и увидел меня.
    В честь праздника и предстоящих танцев я оказалась в новом платье , с прической, смысл которой заключался в накручивании на бигуди кончиков волос, и с тушью на ресницах.
    Я ему понравилась, и он стал приглашать меня гулять и водить в кино.
    И водил долго, года три. Я уже тоже в институт успела поступить.
    Зачем я вышла за него замуж, не знаю. Наверное, никто в институте не задел мое сердце. Я многим нравилась, со мной хотели встречаться, крутить любовь, а я не хотела. Дружить – пожалуйста, сколько угодно. И все. Почему то я считала, что раз я так давно хожу с Лешиком в кино и хорошо знакома с его родителями, то этот факт меня обязывает. Видимо, это от неправильного воспитания и от того, что я ни в кого не влюбилась.
    Леша, возможно, и не женился бы на мне. Однажды, находясь в гостях в их доме, я случайно услышала, как отец ему в сердцах выговаривал, что ты, мол, либо женись, либо прекрати девке голову морочить. Вот он и женился. Под давлением обстоятельств в лице родителей.
    Мои родители были довольны. Леша был свой, знакомый, им не хотелось институтского «кота в мешке», еще и приезжего, не дай Бог.
    Мы с Лешей, пока не родилась Надя, жили то у его родителей, то у моих.
    А потом Лешины родители уехали жить под Псков, в деревню, а нам оставили свою квартиру, эту самую малогабаритную трешку.
    В девяностые годы нам пришлось также трудно, как подавляющему большинству. Там, где мы с Лешей трудились в доперестроечные времена в качестве инженеров, перестали платить.
    Лешик «бомбил» , как в песне, на «Жигуленке», я пыталась подрабатывать в продажах всякой ерунды, пока не поняла, что продавцом мне не быть. Примерно, как музыкантом.
    Кто-то из подруг затащил меня на бухгалтерские курсы. Там я познакомилась с преподавательницей, мы с ней нашли общий язык. Именно она определила меня туда, где я до сих пор работаю. Правда, сейчас уже в должности начальницы договорного отдела. И правда то, что я , работая в бухгалтерии, получила второе высшее. И правда то, что я старалась чего-то достичь и достигла.
    После той ужасной встречи с Вадимом я обнародовала перед шефом свои знания языков. На всех международных встречах я стала с успехом заменять бестолковых нанятых переводчиков, в принципе не понимающих сути вопроса, о котором идет речь и от этого теряющих при переводе массу ньюансов. Я перестала уходить в тень при принятии решений и, как оказалось, вполне способна давать неплохие деловые советы. Однажды на корпоративе я уселась за инструмент и где-то час развлекала сослуживцев исполнением популярных мелодий.
    Я грамотно и толково исполняю свои обязанности до сих пор. Шеф мною дорожит.
    Я воспитала себе смену и единственное в чем потеряет компания – это в корректном переводе в процессе переговоров. Никто из моих подчиненных не говорит на английском и немецком. Максимум возможного – «магазинный» разговорный. Ну, это не самые серьезные проблемы, решат.
    Мое неправильное воспитание не давало мне возможности винить в своих неприятностях кого-то, кроме самой себя. У медали всегда две стороны, одна не хуже другой.
    А Леша, после того, как от «Жигуленка» остались рожки да ножки, устроился на работу почти по специальности. Но через несколько лет уволился. Потом опять устроился и опять уволился. И так раз несколько.
    У Леши всегда и везде находится какой-нибудь негодяй, который портит все дело , и отравляет жизнь ему, Леше.
    О том, что этот негодяй – он сам, мой муж, похоже, не догадывается.
    А наша доченька в это время, естественно, росла и взрослела.
    Как странно, что еще с ясельных времен у Нади не возможно было забрать игрушку. Вне зависимости от того, нужна эта игрушка, или нет. Если это Надина вещь, никто другой не имеет на нее права.
    Конечно, я пыталась объяснять и учить. Конечно, я призывала быть добрее.
    Бесполезно. Максимум, чего я добилась, это прекрасные рассуждения о добре и зле вслух и письменно.
    Отличница, как и я, в школе моя дочь никогда не подсказывала и не давала списывать. Она считала, что никто не должен ни при каких обстоятельствах пользоваться ее трудом.
    Так что, вполне вероятно, что дело не в воспитании, а в чем-то другом.
    Я всегда сомневалась в своей правоте. Моя дочь – никогда. Я говорила ей, что никогда ни при каких обстоятельствах нельзя быть уверенной, что ты абсолютно права. Она ,став постарше, отвечала мне, что , если «логика событий и жизни подсказывает тебе твою правоту- нечего сомневаться».
    В наших малогабаритных хоромах жил да был мой инструмент – фортепьяно фабрики «Красный октябрь». Я забрала его из родительской квартиры, когда из трешки выехали родители Лёшика. Я еще тогда надеялась, что буду играть в приступах вдохновения и душевного подъема. Не случилось. Ни того, ни другого. Инструмент не пригодился, но расставаться я с ним не хотела. Он был мне также нужен, как два иностранных языка. А моей дочери – не нужен. Он ее смущал своим черным цветом, ей было неудобно перед подругами за этот несовременный предмет. Фортепьяно отправилось в комиссионку. Дочь меня убедила, что это не нужная часть интерьера. Она не сомневалась.
    С детства я хотела , чтобы у меня была собака. Желательно, большая. Родители мне не разрешали, а я – опять воспитание - не смела настаивать. Во взрослом состоянии я решилась как-то попробовать осуществить свою мечту.
    Лёшик и Надя не хотели меня даже слушать. Подобное обременение не входило в их планы. Мои клятвы о том, что собака будет только моей, не действовали. А я не смогла взять в дом животину, опасаясь за ее физическое и психическое здоровье . Компания моих близких внушала мне опасения. Я не могла быть полностью в ответе за существо, которое даже пожаловаться не может , и поэтому я не могу его защитить в случае нужды. Пришлось о мечте забыть.

    Большой пес – овчар был у Вадима с Наташей. Он был не просто большой, а какой-то огромный и из-за превышения габаритов его не водили на выставки. По своим собачьим документам он имел длинное и сложное имя. Кличкой я бы это имя не назвала, настолько оно было аристократическим. Никто, естественно, собаку так не звал. По первой букве сложного имени его сначала окрестили Барбосом , а потом просто Боссом. Он и был именно Босс, под стать своему хозяину.
    Босс полюбил меня с первого взгляда , и наша любовь была взаимной. Когда мы с Лёшиком приезжали в гости, Босс от меня не отходил. Думаю, если бы я позвала его с собой, он бы бросил хозяев не задумываясь. Я утыкалась в собачью шею, а Босс облизывал меня без устали. Его не смущал запах духов, табака и лака для волос. Он любил меня любую. А я мечтала о том, чтобы меня также любил его хозяин. Невзирая на то, что это подло по отношению к Лёшику и Наталье. Мысленно я давала себе такую слабину – быть подлой настолько, чтоб все обо всем узнали. Не знаю, смогла бы я так поступить в действительности. Возможность узнать мне не представилась.
    Мой муж ,после этих визитов, по дороге домой всегда сообщал мне, что от меня пахнет псиной.

    Споря, вернее , пытаясь это делать, о продаже квартиры, я совершила ужасный для самой себя поступок. Я абсолютно недостойным образом попробовала прицепить к этой истории родителей Тима, спросив, а чем , собственно, эти не очень обеспеченные люди собираются помогать молодой растущей семье? Почему только мы? Вопрос был постыдным. Я точно знала, что это не этично.
    Моя девочка удивилась такому вопросу. Как выяснилось не потому, что он нарушал некую этику взаимоотношений, а потому, что ею самой был, разумеется, давно продуман и решен. Ведь все должно быть справедливо. Раз продается квартира ее родственников, которая состоит из двух комнат, и квартира ее мужа, состоящая из одной комнаты, то, вполне естественно, что родители мужа должны добавить разницу в стоимости. На ремонт.
    На мой вскрик о том, что им неоткуда взять такую сумму, дочь равнодушно заметила , что какие-то сбережения у них есть , а остальную сумму возьмут в кредит. Они решили этот вопрос с Тимом, это честно и справедливо. Не смогут отдавать кредит, что-нибудь продадут.
    Занавес. Все.
    Когда решился вопрос с квартирой, с моим домом, я , находясь в откровенном, никем не понятом, отчаянии, сделала следующее: взяла самую большую дорожную сумку, которая была у моего мужа, сложила туда все хоть сколько-нибудь ценное из вещей моих родителей. Все носильные вещи и тряпки собрала в большие мешки и собственноручно вынесла, вернее, выволокла , на помойку. Нет, не так – к помойке. Все книги ( их было много) отдала оптом торговцу, который за ними приехал.
    Какой был скандал!
    Я , оказывается, не имела права так поступать, не спросив свою дочь. Возможно, она захотела бы что-то взять на память. Возможно, носильные вещи и постельное белье надо было бы раздать оставшимся пока в живых друзьям и подругам моих родителей, а не дарить бомжам. И еще много чего, по ее мнению – истинному, в первой инстанции- надо было сделать совсем не так, как сделала я.
    В тот раз я стерпела без слез. Почти равнодушно. Приняв, что изменить ничего нельзя.
    Я ни в коем случае не ангел. У меня нет ни нимба, ни крыльев. Ни того, ни другого я не заслужила. В моей жизни случались всякие, иной раз совсем не праведные поступки, как, например, небольшие романы. Так, чтоб что-то доказать самой себе. Они не оставляли в моей душе следа, мне всегда хотелось , чтоб все побыстрее кончилось. Так было всегда, кроме истории с Вадимом…
    … Я старалась не плакать, чтоб не испортить макияж. Хотя, зачем он нужен ?
    Да и плакать было уже не о чем.
    Жаль, что никто не понял, что я не «кисюля», не «муттер» и не «Ирка». Я всегда была Ирен.
    Еще жаль, что так все случилось, но судьба преподнесла мне подарок, а о том, как его испортил Дима, можно было пожалеть, но не стоило.
    Каждый получает то, что заслужил. Я – в том числе.
    Жалеть себя – зачем? Ну оскорбил меня Дима, ну и что? Ведь никто не узнает, что случилось, так что не о чем и сожалеть.
    Потом мне очень захотелось спать.
    Я легла на диван, укрылась пледом и сладко уснула.

    ВАДИМ.


    Я проснулся в отличном настроении.
    Здорово, что я встретил Ирку. Я должен, в конце концов, себе признаться, что я без нее скучал и жалел, что жизнь нас развела.
    Или не жизнь, а просто я, как всегда, понимал что-то важное «постфактум». Что я вел себя как последняя самовлюбленная скотина, я давно понял.
    Естественно, речь не шла о том, что между нами была любовь-морковь, но мне было с ней комфортно и весело. И к ней всегда можно было придти, когда плохо. И можно было не продолжать постельные отношения, а просто дружить.
    Ирка – классный друг. Она всегда все понимала. А вот я – нет.
    Я все понял лет через несколько, когда потерял ее и ее Лёшика из виду…

    …..Я вырос в семье врачей.
    Дед был врачом на скорой, а бабушка – участковой «врачихой».
    Ничего особенного, никаких великих достижений.
    Деда я не любил. Он был строгий чрезмерно, на мой мальчишеский взгляд. Не справедливый и жадный. Я его воспринимал как злого, нудного и противного. Вечно он бубнил, был чем-то недоволен. Грыз то бабушку, то маму, то меня. И пил сильно. От чего и скончался безвременно, когда я еще в школе учился..
    К бабушке я относился ровно. Она вечно куда-то торопилась, ей, очевидно, хотелось как-то со мной пообщаться, но у нее то времени не было, то сил.
    Весь фокус заключался в том, что мама тоже закончила медицинский. Но, в отличие от родителей, попала в одну из самых известных ленинградских тогда еще клиник и даже подавала там надежды. В этой же клинике подавал надежды мой будущий отец. Когда они поженились , и родился я, отец познакомился с аспиранткой из Москвы. У москвички были большие связи и перспективы, а может он и влюбился, не знаю. Факт тот, что он ушел от моей мамы, я никогда с ним не встречался и никогда не хотел этого. Мне было обидно за маму.
    « Я вышел ростом и лицом. Спасибо матери с отцом». Это про меня. Удачный я получился, без ложной скромности скажу.
    Мама карабкалась, как могла. И докарабкалась до зав. отделением. Это было уже позже, когда и бабушки не стало. Мы с мамой вдвоем тогда остались.
    Не до конца знаю, какие были у мамы истории. Что-то я замечал, о чем-то догадывался, но вида не подавал. Не хотел, гад, чтоб она жизнь свою устроила. Она понимала, наверное. А , может, не сложилось что-то. Теперь не узнаю уже.
    Так вот, прилежанием в школе я не страдал ни разу. Курить начал рано, уроки в старших классах прогуливал, чтобы пива попить.
    От мамы, как мог, все скрывал. Она плакать начинала, а мне стыдно было. Но по-другому на жизнь смотреть не получалось и не хотелось. А хотелось одеться модно, девчонку в кафешку сводить. Недостатка в девчонках у меня не было, позови любую- пойдет.
    Хоть я маму и жалел, но денежки у нее выклянчивал периодически. А, если не у нее, так у бабушки перехватывал. Бабушка с нами жила. И в теории должна была присматривать за мной, пока мама по дежурствам мается. Но получалась это у нее плохо. Я ее обманывал запросто, она мне верила. А я пользовался.
    Уже много позже я чуть-чуть понял, как им обеим тогда доставалось. Как они боялись, что из меня недоумок вырастет. Как хотели, чтобы было у меня все не хуже, чем у других мальчишек, у которых и папа, и мама, и дед да бабка. И эти последние часто в двух экземплярах.
    После деда остались приличные деньги. Как и где он их взял или скопил, никто не знал. Нашли, когда вещи разбирали после смерти.
    У бабушки тоже какие-то сбережения были, отначенные за счет не покупки себе самой сапог или нового пальто. Еще плюс пенсия, и плюс так называемые «халтуры» - она то уколы кому-то ходила делать, то капельницы на дому. Благо, ее весь участок знал.
    Мама тоже прилично к тому времени зарабатывала. Так что, мы не нуждались.
    Вернее, нуждались, но не в деньгах.
    Женщины мои от этого страдали, а я не понимал.
    Они, наивные, интеллигента из меня пытались вырастить. Книжки, музеи…. То, да се. Разговоры всякие о добре и зле, ругаться грубо – чтоб «ни-ни». Я им подигрывал, старался при них таким и быть. Спасибо им огромное, я теперь в любой компании свой – хоть в быдляцкой, хоть в «высшем свете».
    Естественно, выхода после окончания школы с таким аттестатом, как мой, не было. Мама затолкала меня в медицинский. Как ей это удалось, тоже загадка. Они с бабушкой меня спать загоняли, дверь закрывали. Думали, я не слышу, как они на кухне то ссорятся, то плачут. Придумали что-то, приняли меня , остолопа, в институт.
    А меня они заставили честное слово им дать, что буду учиться. Я дал, конечно. А что было делать?
    Дать – то, дал. Но не сдержал. Не вдохновляла меня учеба. И контроля не было вовсе, это ж не школа. И на первую сессию не вышел.
    Мама меня не проверяла. Ей в голову не приходило, что ее сын такой козел и врун. Поэтому, когда пришлось сознаваться, что дело – дрянь, они с бабушкой обе были в шоке.
    Помню, как мама, после слез и ругани со мной, закрылась в комнате и велела не трогать ее, пока она сама не выйдет. Я испугался даже, думал , вдруг она что с собой сделает от горя. К бабушке пошел спрашивать. А бабушка странно так сказала, что матери выспаться надо, чтоб выглядеть хорошо, когда она пойдет за меня просить.
    Это была одна из ошибок моей мамы. Таким разгильдяям , как я , не место в медицине. Я и ответственность в те годы – полный нонсенс. Мама здорово рисковала, переоценивая меня. С другой стороны сейчас я должен сказать спасибо. Если бы меня тогда отпустили, ничего бы из меня не вышло.
    Я видел, какой мама выходила тогда из дома. И впервые задумался, что она молодая еще и симпатичная. И фигура у нее классная. И одежда ей идет, дорогая и модная.
    У мамы все получилось. Мои долги и прогулы закрыли, сессию дали сдать. Сдать не особо сложно было, первую сессию первого семестра, особенно, когда к тебе не особо придираются. Но все пробелы я долго потом наверстывал.
    А потом меня мама позвала и сказала, что если я еще раз такое себе позволю, то пойду сто процентов в армию, а потом «коровам хвосты крутить или в дворники». Для мамы это было круто. А тон, которым она это сказала, надежды мне не оставлял. Я понял. И впервые увидел другую маму. Мою родную, но разочарованную. Причем, мной. Причем, ужасно. И хорошо, если не навсегда.
    Бабушка вскоре умерла от инфаркта. Тихо так, во сне. Мама сказала, что такая смерть бывает только у очень хороших людей. И так на меня посмотрела, что мне ясно стало, я к этому ручку приложил.
    Дальше я учился, как все люди. Совсем неблестяще, но слово самому себе дал, что ни одну сессию не завалю, хоть умру. И не заваливал.
    Студенческие годы примерно одинаковы у всех , в том числе бурными романами и пьянками в общагах. И с тем, и с другим у меня все было нормально.
    У мамы на работе что-то происходило. Я не расспрашивал. Иногда она что-то рассказывала, и выходило так, что она, оставаясь по-прежнему зав. отделением, имеет в больнице определенный вес. Вроде как, она правая и неотъемлемая рука начмеда. Определенно знаю то, что с финансами у мамы все было нормально и 10 тысяч долларов на мою первую, весьма не молодую БМВ, она мне выдала, прочитав нотацию в воспитательных целях, довольно легко.
    Мама почему-то возлагала какие-то надежды на студенческую практику в больничках. Не знаю, что ей грезилось - может, она хотела увидеть во мне великого сподвижника, но это зря. Немощные старики и их бедные родственники меня на подвиги не вдохновляли. Более того, они не вдохновляли меня ни на что, потому что я хотел сам зарабатывать, а в государственных больничках в моем статусе этот было невозможно.
    Приходя домой, я стал с упорством маньяка «поднывать» при каждом удобном случае. И, в конце концов, «наныл» себе место фельдшера в одной из первых частных скорых. И, хотя бедные те врачи, которым я доставался в напарники, кроме перетаскивания пациентов , я мало на что годился первое время, это была прекрасная практика и весьма не плохие для студента деньги.
    Мама постепенно стала тяготиться проживанием со мной под одной крышей. Она волновалась, когда я во время не являлся. Расстраивалась, когда я являлся с запахом перегара или в сильном подпитии. Ей хотелось знать, где и с кем я провожу время, хотелось удержать меня при себе и не дать, как она считала, опуститься.
    С другой стороны, она понимала, что детка выросла.
    Эту проблему мама решила в своем ключе – купив мне однокомнатную квартиру в соседнем доме. Заметьте, на это тоже нашлись средства.
    Правда, вопрос ремонта был возложен на мои плечи. В воспитательных, как всегда, целях.
    Решение квартирного вопроса благотворно повлияло на ситуацию. Мама прекратила без конца нервничать, довольствовалась телефонными звонками и встречами, когда мы начинали скучать друг по другу.
    Уже в ординатуре – естественно, у мамы в больнице - я встретил Наташку.
    Это тоже было вполне в характере моей мамы – устроить меня туда, где гарантированно расскажут все то, что я про нее не знаю. Но маму это не волновало. Главное было в том, что я был где-то рядом, со мной можно было поболтать, попить кофе с сигареткой и иногда доехать вместе домой. Я должен самому себе поставить плюсик в пацанскую книжку тех времен, . Я решительно и на всегда пресек все попытки посплетничать со мной о маме. И сделал это так, что у жаждующих пропало желание.
    Это было хорошее время. Мне так нравилось, когда навстречу шла , улыбаясь, маленькая, мне до подмышки, худенькая женщина неопределенных лет. Мы совсем не похожи внешне, никто, из тех, кто не знал, никогда бы не догадался, что это мама такого почти двухметрового лося , как я.
    У меня всегда сердце щемило, прям до слез.
    Так вот, я встретил Наташу, которая трудилась медсестричкой на отделении травматологии, где в качестве ординатора подвизался и я.
    Когда меня спрашивают, почему я выбрал именно такую специализацию, отвечаю просто и ясно – мне не нравится, как пахнет человеческий ливер. Что верхний, что нижний. А косточки так не пахнут. Если вопрос задают врачи, ответ вызывает вполне оправданное возмущение, если не врачи, то считается, что это шутка. А на самом деле ответа нет, выбрал и все.
    Наташа приехала поступать в медицинский институт из Краснодара. Жуткое, однако ж, местечко. И народец там смешной. И Наташка была смешная. Ну, в смысле , внешне то она красивая, сладкая такая , как ягодка, а говорит, одевается и ведет себя смешно.
    Она, естественно, ни в какой институт не поступила, закончила медучилище. В меня сразу влюбилась, а я - в нее. На отделении все к ней хорошо относились, она никогда ни злой, ни конфликтной не была. Чистенькая, исполнительная. От акцента своего деревенского никак избавиться не могла и не считала нужным. По - русски же говорит, правда? Все ж понимают, так зачем?
    Короче, довольно скоро она перебралась жить ко мне. Знала ли об этом мама, не знаю. Может и знала, но молчала. И правильно. Что плохого в том, что я стал всегда ходить в выглаженных вещах и наел себе детские щеки на домашних борщах и тефтельках?
    Тогда как раз шла Чеченская кампания. И в этой связи к нам иногда поступали на лечение бойцы, раненные в боях.
    Так я и познакомился с Витей , который, впрочем, был ни разу не ранен, а просто крайне не удачно упал в нетрезвом виде в районе боевых действий , и сломал в двух местах ногу и, до кучи, сильно ушиб плечо. Но все это произошло на войне, поэтому его друзья из отряда поместили Витю к нам.
    Витя и его друганы мне импонировали. Мне казалось, они мужики с большой буквы «М». В огне не горят, в воде не тонут. В городе они крышевали всех, кого могли, ездили на отличных тачках, кушали только в ресторанах и вообще, вели тот образ жизни, какой, как я тогда считал, я позволить себе вряд ли смогу.
    Ну, правда, не мог я достать из кармана удостоверение, чтоб заткнуть гаишника.
    И еще много чего не мог. А хотел.
    Витя и сманил меня на войну.
    Сидели мы с ним как-то, когда он на поправку пошел, в мое дежурство тихо дареный коньячок тянули, лимончиком закусывали и задушевные разговоры вели. Витя мне и говорит, давай, мол, Вадюха, к нам в отряд, доктором. А то у нас доктор уходит по семейным обстоятельствам. Черт, мол, знает, кого пришлют, а ты ,Вадюха, как раз нам подойдешь, ты и ребятам всем нравишься. Ты ж военнообязанный? И звание имеешь. Сейчас мы до командира информацию донесем, тебя познакомим и все. Глядишь, карьеру себе сделаешь быстрее , и авторитет завоюешь в прямом смысле. Ты ж видишь, опасно конечно, но и престижно, и денежно.
    Я ни маме, ни Наташе ничего не сказал. Но согласился.
    Пока шло оформление всякое, подготовительные и прочие манипуляции, я молчал. А потом пришлось сказать.
    Сначала Наташе.
    Реакция ее меня удивила. С задержкой в пол -часа до меня дошло, что она посчитала, что таким сложным образом я решил ее бросить. У нее были проблемы , она очень хотела забеременеть, но ничего не получалось и прогнозы не обнадеживали. Тех методов, что есть сейчас, тогда еще не знали. А я, придурок, про себя радовался. Мне дети никакие не нужны были. А она считала, что это очень весомый повод, чтоб с ней расстаться. У ее матери детей было трое, для Натальи тех времен многодетная семья была нормой, а отсутствие детей – позором.
    Она сидела передо мной и молчала. Бледная, как поганка. И губы дрожат, но не плачет.
    Что мне оставалось делать? Ничего, только сделать ей предложение руки и сердца, чтоб она в качестве законной жены ждала меня с войны.
    Мамино воспитание, черт подери. Благородный идиот.
    А потом мы вместе пошли к маме.
    Ужас. Категорический.
    В клинике я не стал с мамой разговаривать. Струсил.
    Она бы сразу догадалась, что дело не чисто.
    Поэтому я ей позвонил , набился в гости. Сказал, что надо серьезно поговорить.
    Я даже по телефону почувствовал, как она напряглась, но вида не подал, с хи-хи и ха-ха попросил приготовить обед. Мол, давно маминой еды не вкушал.
    Зайдя в столовую, я понял, почему напряглась мама. Стол был накрыт на троих. То есть, она решила, что я женюсь.
    И правильно решила.
    Только, как потом выяснилось, она надеялась, что это не Наташа. А про войну она вообще ничего не знала.
    Сначала мама держалась молодцом. Вежливо и приветливо улыбалась Наташе, поддерживала ничего не значащие разговоры о работе. И ждала.
    Потом , когда мы чуть-чуть выпили, я сообщил, что у меня есть две новости. Два, так сказать, сюрприза. По лицу мамы, по тому, как она нервно схватила сигарету, я понял, что переигрываю. Что надо разом все сказать, а то она сейчас решит, что вторая новость – ребенок.
    Поэтому я торжественно объявил, что мы с Наташей решили пожениться.
    Наташка – Господи, кошмар-кошмар - бросилась обнимать и целовать маму. И, видимо стараясь мне помочь, скороговоркой понесла какую-то чушь про своих родственников и про «мамку с папкой».
    У мамы окаменело лицо.
    Краснодарский акцент, « мамка с папкой» и «какая у Вас красивая зала» - это про столовую- заморозили маму. Она тихонько отодвинула Наталью, вежливо так, но , честно, не приятно. И тихо так поинтересовалась про вторую новость.
    Я озвучил.
    Ее лицо в этот момент я никогда не забуду. Горе и мука. Конец надеждам. Конец всему.
    Мама сидела на стуле, выпрямив спину и глядя мне в глаза. При этом она простецки теребила подол юбки, а потом зарыдала. Именно зарыдала, а не заплакала. Даже повыла чуть-чуть.
    Потом встала и вышла, видимо умыться. А когда вернулась, выставила нас обоих. Так и сказала: « Вон пошли. Оба. »
    Настроение было – полный аут. Если грубее не сказать.
    Наташка, повиснув у меня на руке, без умолка тараторила, что мама не права, что она эгоистка-одиночка, что у нее в квартире, как в гостинице – не уютно, что она должна была единственного сына поддержать, что ее «мамка с папкой»…..
    Стоп. Я сорвался.
    Не очень помню, что именно я говорил. Но про «мамку-папку» объяснил очень популярно. И про «уют», который заключается не в коврах на стенах, в занавесках с рюшками и не в стойком запахе чеснока. Про чеснок был перебор. Но меня несло. Я не мог остановиться, мне было отчаянно жалко и маму, и себя, и Наташу.
    Потом все успокоилось.
    Мы с Наташей помирились, а мама позвонила на следующий день, как ни в чем не бывало. Между делом сообщила, что вчера у нее очень болела голова.
    Наташе очень хотелось свадьбу «как у людей», но ума хватило понять, что лучше не надо. Поэтому мы тихо расписались в ЗАГСе, сходили с коллегами в кафешку.
    А мама подарила нам шерстяной персидский ковер.
    Не знаю, где и зачем она его взяла.
    Я, лично, истолковал это , как издевку. А Наталья не поняла, обрадовалась, решила, что это ей – в знак примирения.
    Не знаю, кто из нас был прав.
    Про войну я никогда не говорю. Я ездил в командировки три раза, и рассказывать об этом не буду никогда и никому.
    В своих длительных отпусках я обновлял знакомства и налаживал нужные связи, потому что точно для себя решил, чем буду заниматься. Оставаться служить в отряде я не собирался. Это был тупиковый путь, а я азартно обдумывал путь наверх.
    Кстати, у меня есть награды. Когда-нибудь я буду ими гордиться.
    Еще в первую мою командировку у мамы начались неприятности на работе.
    Связь с домом хоть не часто, но была. Я разговаривал и с мамой , и с Наташей.
    Мама, понятное дело, ничего особенного не рассказывала. Зато Наталья докладывала все в подробностях, которые знала.
    Получалась, что руководство клиники сменилось, тот, чей правой рукой много лет была мама, то ли заболел и ушел, то ли делся куда-то. Разное говорили. Факт тот, что на ключевые посты встали энергичные люди значительно моложе мамы. Рейтинг клиники шел вверх, а маме вежливо предлагали освободить место.
    Если б я по-прежнему работал на своей травматологии, возможно, мне удалось бы что-нибудь сделать. Но меня не было.
    В свой первый отпуск я заметил, как сдала мама. Трудно это было не заметить, если из стройной моложавой женщины твоя мама превращается в старушку, сухую и маленькую. Естественно, она переживала за меня. И за работу тоже.
    Мы с Наташей предложили ей не мучиться и уйти. Открывались новые частные клиники, врача с такой квалификацией взяли бы с удовольствием. Она наотрез отказалась.
    Тогда мы, посовещавшись, сделали так, что Наташу перевели к маме на отделение старшей медсестрой. Для этого мне, правда, пришлось наведаться в клинику, причем в отрядной форме и не одному. Но дело того стоило. Жаль, что тогда не было у меня ресурсов сделать для мамы большее.
    А во время второй командировки с нами почти на месяц пропала связь. Так получилось по объективным и субъективным причинам.
    У мамы случился обширный инсульт прямо на работе. Хорошо, что Наташа была рядом. Она знала, что маме плохо, у мамы стремительно развивалась гипертония. Поэтому моя жена наведывалась в кабинет зав. отделением чаще, чем нужно, пыталась за давлением следить и вовремя укол сделать. Но не помогло.
    С утра мама себя плохо чувствовала, Наташа беспокоилась за нее, но была долго занята на отделении в палатах, а когда пришла к маме в кабинет с тонометром и шприцем наготове, все уже случилось.
    После трех недель нашего же клинического стационара, в котором лежала мама, Наташа переехала к ней, договорилась с девочками с отделения, они по очереди дежурили, пытались маму выходить.
    Я приехал, устроил ее на постинсультную реабилитацию. Как врач, я боялся повтора.
    Доктор на реабилитационном отделении сказал мне, что вряд ли что-нибудь получится. Психолог, которая пыталась работать с мамой, подтвердила. Мама ничего не хотела.
    Я пытался уговаривать маму, сулил ей кучу внуков и прочие бабушкины радости. Она только гладила меня по руке, мотала головой, и слезы катились по щекам.
    Не хотела.
    Я так и не узнал, почему.
    Только когда мамы не стало, я понял , что этих «почему» очень много, а я никогда не узнаю ответ.

    Потом была третья командировка.
    А потом бизнес, бизнес, бизнес…
    Попытки моей жены забеременеть и родить. И мои циничные ответы на всякие Наташины уговоры о неизбежности судьбы.
    И жизнь, о которой, как я думал, я и мечтал всегда….

    …. Мои дела шли в гору. Абсолютно все дела , и финансовые , и сердечные. Я был абсолютно счастлив, у меня как крылья за спиной выросли – настолько все было отлично.
    В тот день настроение было особенно хорошим.
    Последняя сделка прошла даже лучше, чем я ожидал. У меня был очередной роман с хорошенькой, как ангелочек, не глупой и знающей, чего хочет, зверюшкой.
    А Наташка вечером улетала на три дня в Милан, на распродажу и я даже не должен был ее провожать на самолет, она летела с подружкой , и муж подружки отвозил их на рейс.
    Что мне в голову стукнуло заехать к Ирке, я не знаю. Просто, я подумал, что налик упадет на счет только в понедельник. Зверюшку я хотел порадовать по – полной программе , а того, что было в бумажнике могло, теоретически, не хватить на какие-нибудь не формальные глупости. Вот я и подумал, дай, пока время есть, заеду к Ирке по старой памяти, перехвачу на пару дней наличных денег, заодно и повидаемся.
    От того , как она выглядела, я , честно, обалдел.
    Старуха – не старуха.
    Но баба точно жизнью измученная, причем не на шутку. Волосы собраны в нелепый хвост, давно не крашенные и видно, что полу - седые. Лицо бледное, одутловатое, под глазами отвратительные, надувшиеся мешки. Серый свитерок, годившийся, разве что, для носки на старенькой дачке, с которым розовая помада на губах не то чтобы не гармонировала, а только подчеркивала убогость этой женщины.
    Я с дуру ляпнул что-то о том, что, мол , не попиваешь ли ты, дорогая. Она чуть не заплакала, нос покраснел и глаза. Надо, наверное, было расспросить, что случилось, но не хотелось мне сопли- слюни слушать, настроение портить.
    У меня- то все отлично. На кой черт мне чьи то беды?
    Короче, воспользовался я первой возможностью, и сбежал.
    А потом иной раз вспоминал, что поступил как последняя свинья, обидел Ирку. Особенно вспоминал, когда хреново было.
    Когда зверюшки надоели , и деньги не знал, куда девать.
    Когда с Натальей не стало душевного родства совсем. Да и откуда ему быть? Детей мы так и не родили. Она хотела , мечтала, и финансы позволяли любые манипуляции проделать.
    А я не хотел.
    Друзей у меня тоже не стало- так , товарищи по бизнесу, да по развлекухам.
    Один.
    И плеча рядом нет, на котором можно было бы не то что поплакать, а просто знать, что вот оно, плечо это. Поможет всегда и поддержит. И примет любого. И всегда. Как умеют только мамы и очень любящие женщины-друзья.
    Наталью я так не воспринимал. Она как-то иначе на жизнь смотрела. Не хорошо и не плохо, просто по-другому.
    Банально, но счастье за деньги не купишь.
    Я ехать к Ирке боялся, думал, вдруг еще хуже стало. Сволочь я.
    За последние годы я, видимо, постарел. Ценности, которые раньше были для меня приоритетными, вдруг потеряли смысл.
    Я дожил до того, что стал жалеть о том, что у нас с Натальей нет детей. Но делать ничего не стал. Даже разговаривать с женой на эту тему не стал.
    И бабы для меня перестали быть тем, чем были. Все приедается, скучно, когда год за годом одно и то же.
    Я Ирку вез на нашу с Димой трах -квартиру и думал, что, если все будет ,как я думаю, и Ирка не изменилась, я ее больше не отпущу. Не знаю, как и что будет, но я больше не намерен без нее жить. Устал я.
    Супер -герой хочет ласки и понимания.
    Мужик я с большой буквы «М», вот я кто. С буквы «М» много слов начинается, вот я именно одно из этих слов и есть.
    Я же знаю, что у Натальи своя жизнь , и судить ее за это не могу, кроме денег я ей ничего не дал.
    А Ирка – единственная баба, у которой на плече я как-то плакал. И мне было не стыдно за слабость.
    Так что, все отлично.
    Сейчас позавтракаем и решим, как дальше быть.
    Но рядом Ирки не было.
    Я решил, что она в ванной, вышел в коридор и услышал храп. Мне стало смешно, я решил, что подруга моя устроилась где-нибудь на другом спальном месте и спит теперь, храпит. Ну, думаю, сейчас я над тобой посмеюсь.
    Однако, кроме Димы, я никого не нашел.
    Пришлось Диму растолкать и узнавать, в чем дело.
    С Димой мы компаньоны. Я давно знаю, что он порядочно подлая и жадная тварь, но в нашем бизнесе он человек полезный, а его моральные качества в конечном итоге меня волновать не должны, если не касаются моей упущенной выгоды. Но в деньгах Дима меня обманывать не посмеет, побоится.
    Резко разбуженный мною Дима толком ничего сказать не мог или не хотел. Кроме того, что Ирка уехала часа как 3-4 назад, я ничего от Димы не добился.
    Но тут в дверь раздался звонок. Я пошел открывать, удивляясь , кто это может быть, кто звонит не в домофон, а прямо в дверь.
    Это оказалась уборщица.
    Она еще рта не успела открыть, а я уже все понял.
    Она пришла убирать лестницу и на нашей площадке обнаружила «картину маслом» – босоножки, при чем на одной сломан каблук и , что самое главное, капли и приличную лужицу крови.
    Я попросил уборщицу ничего не трогать и вернулся к Диме.
    Дима попытался рассказать, что Ирка была изрядно пьяна , споткнулась и упала. Это была полная чушь, поэтому я вернулся на лестницу за , так сказать, видео- материалом.
    У нас стоят хорошие камеры, они пишут звук в том числе.
    Поэтому я все услышал, ну и увидел, само собой.
    Решив, что разборка с Димой подождет, я быстро оделся и выскочил на улицу. Иркиного номера у меня не было, за это время я сменил ни один аппарат и номер, придурок, не сохранил. Но где она живет, я помнил.
    И рванул туда.
    Я долго звонил в дверь.
    То, что она добралась до квартиры, я не сомневался – перед ее дверью тоже была кровь.
    Я стучал, звонил, орал, пока не вышла соседка. Слава Богу, она вышла, а не ментов вызвала.
    Я объяснил ей, что надо попасть в квартиру.
    На тот момент я уже был уверен, что все плохо, чувствовал прямо.
    У соседки оказались ключи и мы, в конце концов, зашли.
    Я Иру нашел на диване в гостиной.
    То , что стояло и валялось на столе, не оставило у меня сомнений, ведь я как-никак бывший врач .
    Прикинув, что я могу, я выбрал единственный разумный вариант – позвонил Андрюхе. Он, к счастью, дежурил. Ему не надо было долго объяснять, и больница не далеко. Поэтому я быстро мобилизовал соседку, взял Ирку на руки и понес в машину. Скорую , даже платную, некогда было ждать. Соседка забралась на заднее сидение, Иркину голову я положил ей на колени. Крякалки и мигалки давно запретили, но я ничего не убрал, хоть и не пользовался этим реквизитом уже давным-давно. Короче, я поставил плафон , и мы рв


    0


    Ссылка на этот материал:


    • 0
    Общий балл: 0
    Проголосовало людей: 0


    Автор: Marfa
    Категория: О любви
    Читали: 102 (Посмотреть кто)

    Размещено: 20 ноября 2015 | Просмотров: 150 | Комментариев: 2 |

    Комментарий 1 написал: S.Marke (26 ноября 2015 12:16)
    Очень многовато - вы же сами пишете про современное поколение, у которого ни на что не хватает времени и хотите что бы ваш рассказ кто нибудь осилил из молодежи - мне очень жаль вас разочаровывать - может содержание и достойно прочтения и несет в себе некие проблемы общества - но героев такой длинной прозы вы здесь вряд ли встретите.


    Комментарий 2 написал: Marfa (27 ноября 2015 14:00)

    Спасибо! С точки зрения того, что молодежи это не интересно, Вы безусловно правы.

    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
     
     

     



    Все материалы, публикуемые на сайте, принадлежат их авторам. При копировании материалов с сайта, обязательна ссылка на копируемый материал!
    © 2009-2018 clubnps.ru - начинающие писатели любители. Стихи о любви, рассказы.