Часть 5
Сон мой, не смотря на острую нужду в нем, ломкий и неспокойный, был разрушен негромким шуршанием где-то рядом. Я открыл глаза, и увидел маленькую фигуру Нады, стоящую передо мной. Было видно, что она пыталась подойти незаметно, но мои уши различил звуки легких ее шагов. Не секунды не медля, я вскочил на ноги, и бросился, было, бежать, но ловкая девушка схватила край покрывала, которым я кутался, и оно осталось в ее руках.
В нерешительности я замер. Она отлично видела меня, но не спешила звать на помощь или бежать при виде незнакомого лица. Напротив, между широких бровей появилась тоненькая складочка, и я понял, что Нада хмурится.
- Кто ты, раб, и зачем преследуешь меня?
Я про себя возблагодарил Аллаха, и слегка поклонившись ей, сказал:
- О, достойная, я всего лишь слуга, нарушивший запрет. Зовут меня Найаш, и по своему положению я в тисячи раз ниже тебя – я принадлежу главному евнуху. Не прогневайся, милостивая, и молю тебя, не выдай меня моему господину. – Говорил я взволнованно – от того, что я и вправду говорю с ней, по всему телу у меня шла холодная дрожь, и сердце неспокойно прыгало в груди. Девушка, очевидно, решила, что я и вправду боюсь наказания, и лицо ее сделалось добрей.
- Не бойся, Найаш, никто не узнает о тебе. Но впредь будь осторожнее, ведь тебя могла найти любая из служанок или рабынь, а они куда послушнее исполняют приказы Султана, чем я. Но зачем же ты бродишь здесь ночью?
Я поклонился ее успокоившейся фигуре и произнес:
- Проклят я, что не склонился перед рабскою судьбою:
Ночью вольной лишь забудусь недозволенной мечтою.
Ночью руки – словно крылья, ночью мне легки оковы,
О прекрасная! Ты в воле все разрушить одним словом…
В глазах Нады я увидел знакомую печаль, которая иногда выходила наружу горьким вздохом. Лицо ее полно было сострадания, как Аллахова печать милосердия.
- Какие горестные стихи, бедный Найаш. Не печалься: клянусь Аллахом, никто не узнает о нашей встрече. Довольно с тебя твоей сердечной муки.
При этих словах на сердце моем потеплело, и в груди стало светлее, словно зажглась там, наконец, спасительная свеча. Терзания мои улеглись, и мир вступил в мое сердце, несмотря на то, что Нада пожалела не меня, а Найаша. В тот момент, я думал: «Я ли не Найаш? Днем я словно соловей в слепящей золотой клетке, в которой вместо еды – камни, а вместо питья – песок. И лишь ночью, подле тебя, не чувствую я своих мук».
Девушка хотела оставить меня, но я последовал за ней и стал помогать ей в саду. Я рыл для нее землю, обрезал высокие ветки и носил воду для полива. Нада беспокоилась, что я трачу свои ночные часы на помощь ей, но я ответил, что это радость для меня – помогать тем, кому хочу, и что я устал от одиночества.
Она и в самом деле не подозревала, насколько я счастлив трудиться рядом с ней.
Так произошло и на следующую ночь, и на многие другие. Я приучил себя спать после обеда. Подданные мои списали это на возраст, хотя годы мои только приближались к тридцати. Но глаза мои сияли, и вскоре всякие волнения покинули моих врачей, кроме того, что я совсем перестал посещать женщин. Я объявил, что вступил в «пост», дабы приблизится к Аллаху, ибо все мы должны время от времени ним усмирить свои плотские желания, и держать их узде, а взор свой обратить к Корану.
Ночью я дожидался, когда вся моя свита, утомленная жарким днем, уснет, и ускользал в сад, к своему утешению – Наде.
Мы разговаривали о жизни во дворце. Перемывали кости избалованным, жирным придворным, и кичливым евнухам, и наложницам, что вели себя среди служанок, словно принцессы.
Нада рассказывала мне о жаркой, знойной пустыне, в которой даже ядовитые гады – редкость, и по которой неустанно бродит одинокий ветер, то затихая, словно силы покидают его, то в ярости превращаясь в песчаную бурю. Но что бы он не делал - не находит себе покоя.
Она рассказывала о тяжелых шагах нагруженных верблюдов, медленно преодолевающих огромные песчаные горы, о голубом небе, и пунцовом солнце, похожем на огромный рубин, что вобрал в себя все сетования и жалобы мира, и до того отяжелел, что медленно падает за дрожащий горизонт.
Я спрашивал ее, откуда она знает про пустыню и караваны, но поначалу Нада не хотела говорить об этом.
Тогда я рассказал ей, как был свободным мальчиком из семьи султанских охотников, пока отец мой, прогневав чем-то султана, не обрек всю семью на рабство, а себя на смерть. Так я стал рабом, чье дерзкое сердце не смирилось с волей Аллаха.
Тогда Нада рассказала мне о том, как жила в маленьком селении, на земле, что граничит с пустыней. ее отец был пастухом. Когда он умер, приехал его старший брат, продал маленькое стадо отца, а ее с матерью увез с собой в большой город. Там они стали прислуживать его женам. Через некоторое время он продал мать. Вскоре после этого, один из его знакомых, служащий во дворце, рассказал, что нужна девственная девушка, для ухода за садом Султана, и дядя, не желая расставаться с рабынями, «подарил Султану» ее, - за нее-то он не платил ни динара.
С тех пор она ничего не слышала о матери.
Я стал упрашивать ее открыть мне имя своей родительницы и имя ее нового хозяина.
- Зачем тебе это знать, Найаш? – спросила она. Рассказ о своей судьбе ее расстроил.
- Ах, Нада! При моем рождении Аллах пошутил: мои желания имеют обыкновение сбываться, если только они не направлены на мои нужды. А коль я одинок, то не часто могу кому-то помочь. Мне же от такого дара никакого утешения: я не смог спасти ни свою семью, ни себя.
- Ты издеваешься надо мной, Найаш? – спросила она, посмотрев так горестно, что сердце мое словно сжал невидимый кулак.
- Нет, клянусь Аллахом! – Сказал я и стал на колени.
Тогда она упала на колени рядом и сказала:
- О Найаш! Если сбудется твое желание обо мне, клянусь, твоя удача не станет бесполезной! Я стану твоей рабой, буду мыть тебе ноги слезами своего счастья и вытирать волосами, и устелю твой путь любой радостью, которой смогу утешить тебя!
И я обещал ей просить Аллаха о ее матери.
И, как не странно, Аллах не только благосклонно выслушал просьбу раба , но и отыскал мать Нады, а также поселил ее в городе, обеспечив едой и питьем, и послав ей утешение в виде доброй вести о дочери.
Теперь Нада стала улыбаться, и словно тяжесть исчезла с плеч ее. Я часто смешил ее, наслаждаясь звонким искренним смехом, и шутил, что несдобровать нам, если разбудим султана. Часто я и изображал его, толстого и ленивого нашего правителя, лежащего среди бесконечных подушек и ленящегося открыть рот, что бы поесть. Но Нада не одобряла таких дурачеств, и только благодаря темноте ночи, она не видела, как озаряется мое лицо от ее сострадания, посланного незнакомому ей Повелителю Правоверных.
Как только я слышал шаги приближающихся служанок, тотчас же укрывался за каким ни - будь деревом, и никто нас не застал врасплох.
Часто я думал: догадывается ли Нада, как сильно я люблю ее?
Впрочем, замечая или нет, она сама начала проявлять ко мне привязанность. Она садилась на мраморных лавках все ближе, расчесывала мои волосы своим гребнем, напевала мне песни, оглядывалась, когда я уходил.
Но я был Султаном. И хоть поначалу мне казалось, что именно с ней я избавлюсь от своего бремени, происходило на оборот: я хотел быть Найашем, потому что Найаш мог быть с ней, но Султан мешал ему, став раскаленным клеймом на моей груди.
И как не пытался я отогнать от себя темные мысли, вскоре мой обман раскрылся.
Lutobor (20-го, 32 года)
