Тяжело пыхтя, состав двигался вглубь страны. В грубо сколоченных теплушках, обреченных, этапировали в лагеря. Плохо одетые люди, сбивались в кучи, греясь друг от друга. Промозглый ветер проникал через щели, пробирая до костей. Гробовую тишину, уже несколько часов, нарушал «львиный рык», доносившийся из угла вагона. Мужчина, издававший его, сидел на дощатом полу, баюкая уже остывающее тело жены, закутав его в свой огромный тулуп, словно пытаясь согреть еще хоть на час. Выбившаяся коса, змеёй сползла на пол, и болталась, собирая остатки соломы. Попутчики, озирались, с ужасом ожидая, следующей станции.
***
Шел 1918 год. По весенней дороге, навстречу поскрипывающей телеге, приближались два седока. Первый постоянно оглядывался с довольной улыбкой на лице. Второй - малец, упорно бил ножками по бокам лошади, чтобы не отстать от отца. Мужчина громко поприветствовал водилу телеги:
- Здорово, Митрич! Откуда путь держишь?
Тот с удовольствием притормозил, и с радостью ответил:
- Да вот, своих из больнички везу! Родила моя, Настёна!
- Ну, слава богу, сколько ж лет детей ждали? Мужчина, соскочил с коня.
- Да почитай, десять годков! Вот дочку принесла! Митрич довольно улыбался.
Мальчик спешился, и вслед за отцом, пытался заглянуть вглубь телеги. Женщина, закутанная в овечий тулуп, счастливой улыбкой поприветствовала любопытных. Кулёк, лежащий рядом, запищал. Словно почуяв зрителей, девочка зевнула, улыбнулась и открыла глаза. Синие угольки озарили личико крошки.
- Смотри, сынок! Мужчина подсадил парнишку на телегу: - Невеста, какая красивая, домой едет! Мальчик, склонив голову на бок, с нескрываемым любопытством, рассматривал куклёшку. Девочка, похлопав ещё ресничками, опять зевнула и уснула у груди матери.
- Ну что ж, поздравляем с долгожданной дочкой!
- Спасибо, Михал Давыдыч! Поедем мы! Колеса скрипнули и покатили по весенней распутице. Седоки взобрались на коней, и продолжили свой путь. Мальчик погонял уже привычными движениями вороного, задумавшись, обогнал отца. Давыдыч, покручивая свои усы, думал думку. «А, хорошо бы сосватать детей, Митрич, мужик дельный!»
Годики с той встречи, стали быстро тикать, принося людям испытания и тревоги. Времена принесли смену власти, взбудоражили народ. Взрослые увлеклись обустройством колхоза, и совсем оставили детей самих на себя. Те видя, с какими «боями» зарождается новая жизнь, тоже росли воинственными. Мальчишки, разделились на два лагеря, и ребячьи драки стали обыденностью деревни. Бабы, наблюдая всё это, стали замечать, что сын Дывыдыча, Андрей, непогодам крепкий и рослый, был первым заводилой. Нещадно дубасил, тех, кто попадался на его пути, не разбирая своих и чужих. То один придёт домой с подбитым глазом, то другой, явится к матери в разорванной рубахе. Стали люди жаловаться отцу, тот недолго думая брался за ремень, но впрок порки не шли. Вскоре кто-нибудь всё равно попадал к нему под горячую руку. Так, постепенно, Андрей брал верх над всей оравой пацанов. Мать, видя воинственный нрав сына, вытирала слёзы фартуком, и прятала глаза от односельчан. Как только не просила она его, уговаривала, он обещал, жалея мать, но стоило где-нибудь в деревне начаться спору, сын непременно оказывался в гуще событий. И опять, расквашенные носы, и подбитые глаза сверкали по селу.
- Да, что ж это такое, парню только двенадцать лет, а он уже всю деревню в страхе держит!? Что ж дальше-то будет? Горестно вздыхали бабы у колодцев.
Задрались как-то ребята, да не на шутку. И сами уже не помнили причину гнева, а всё ни как остановиться не могли. Как только не уговаривали их бабы да старики, но впрок угрозы и нравоучения не шли. И снег уж красным стал, а они смертным боем дубасят друг друга. А Андре, так больше всех распалился. Стер уже костяшки на руках до крови, и все равно расшвыривает ребят, словно тюки с соломой. Бабёнки, по деревне с криками побежали, собирая на помощь взрослых мужиков. Пока бегали, да искали, девчушка лет пяти, хвать Андрея за руку, и тянет за собой из кучи. Тот поднялся на ноги, стряхнул ещё висевших на нём бойцов, словно теленок, стоит, смотрит в синие глаза, и понять не может, какая сила его держит.
- Пойдём! Пойдём! Девочка повела парнишку по деревне, на ходу руки платочком обмотала. У колодца умыла разбитое лицо, причесала виски всклокоченные. Мать Любавушки, оторопела в воротах, уголком косынки рот прикрыла, чтобы в голос не закричать. Ужас сковал женщину: - Убить ведь могли, единственную кровинушку!?
Стой поры смекетил деревенский люд, и как только где заварушка назревать начинает, сразу же за Любашей гонцов посылают. А той только и надо, его за руку взять и увести за собой подальше. И стоит он потом словно «дубина стоеросовая», склонив голову ниже плеч. Девчушка и не ругает вроде, а стыд берёт, аж пунцовым становится. Стой поры, зажила деревня мирно. Родители Андрея по селу ходить смелее стали. Уже и в глаза людям смотреть не боялись. Парня определили на ферму, благо флягами мог хоть жонглировать. Он там совсем возмужал, и вскоре пришла пора парню, в армию идти. Всю дорогу за околицу, где сборы определили, шел Андрейка, да оглядывался, глазами синеглазую высматривал. Любаша припоздала, догнала, сунула в руку кисет, притянула за руку, чтоб нагнулся, и поцеловала в щёчку колючую, на глазах всей деревни. А тот в ухо прошептал: - Дождись!
Юлия Папуша (14-го, 30 лет)
