«    Июль 2018    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
 





-- Материальная помощь сайту --

--Бонус | Партнеры--



Сейчас на сайте:
Пользователей: 0
Отсутствуют.

Роботов: 2
YandexGooglebot

Гостей: 18
Всех: 20

Сегодня День рождения:



В этом месяце празднуют (⇓)



Последние ответы на форуме

Дискуссии О культуре общения 183 Моллинезия
Стихи Мои стихи Кигель С.Б. 1864 Кигель
Стихи молчание - не всегда золото 250 Filosofix
Флудилка Время колокольчиков 198 Герман Бор
Флудилка Курилка 1954 Герман Бор
Обсуждение вопросов среди редакторов сайта Рабочие вопросы 517 Моллинезия
Флудилка Поздравления 1635 Герман Бор
Стихи ЖИЗНЬ... 1600 Lusia
Организационные вопросы Заявки на повышение 775 Моллинезия
Литература Чтение - вот лучшее учение 139 Lusia

Рекомендуйте нас:

Стихи о любви. Клуб начинающих писателей



Интересное в сети




 

 

-= Клуб начинающих писателей и художников =-


 

Горький шоколад

 

 Все что не убивает нас - безнадежно калечит, 

 если не физически, то морально.

 

Поколение людей, к которым принадлежали родители Марины, называли «дети войны». Хотя сложно представить не то что мать, даже мачеху, более несправедливую и жестокую к детям, чем война. Детство и отца, и матери прошло под Ленинградом. Годы многое стерли в памяти, но слово хлеб навсегда осталось священнее, чем слово Бог. Выбрасывать хлеб не разрешалось. Засохшие или заплесневевшие кусочки, бережно сушились и складывались в пакеты «на черный день». Даже крошки со стола  высыпались в кормушку для птиц.
Немецкая речь, вне зависимости звучала она в кино или реальности, вызывала у родителей раздражение и неприязнь. Учить немецкий язык Марине не разрешали. Ни отец, ни мать не смотрели фильмы про войну, они ее помнили.  Лишенные пафоса и героизма, истории двух подростков переживших оккупацию, совсем не походили на то, что показывали по телевизору или писали в книгах. Воспоминания родителей больше напоминали инструкцию по выживанию в экстремальных условиях. Наперебой, словно хвастаясь друг перед другом, они рассказывали, как бегали по нейтральной полосе, подбирая тушенку, сбрасываемую американскими летчиками, как стреляли из рогатки птиц и варили из них бульон, как собирали картошку под бомбежками. Одна история, рассказанная мамой, особенно врезалась Марине в память.

«Случилось это в конце зимы сорок четвертого. Уже несколько дней рядом с деревней шли бои, и мы ждали, когда, наконец, придут наши. Немцы уже отступили, но периодически появлялись отдельные группы вооруженных фашистов и врывались в дома в поисках еды, теплых вещей и партизан. Дров не было, хвороста, собранного за день, едва хватало, чтобы немного протопить дом. Мы спали одетыми на печи.

Утром, еще затемно, сенях послышался шум и немецкая речь. Мама,  крикнув прячься, побежала к дверям, а я залезла за печку. Раздались выстрелы и мамин крик, я понимала, что нужно спрятаться, но от страха я не могла даже пошевелиться. В дом вошли двое фашистов, один направил на меня пистолет. Раздался щелчок, я зажмурилась, но выстрела не прозвучало. Я почувствовала как меня подняли. Взяв в охапку, немец нес меня в сторону леса. Когда дом скрылся между деревьев, фашист поставил меня на снег и стал разварить со мной по-немецки. Я ждала, когда он, наконец, убьет меня, но он только говорил, говорил, говорил. Мне было страшно и холодно. Я плакала и звала маму. Он достал какой-то сверток, развернул и протянул мне. До этого я никогда не видела шоколад и даже не знала о его существовании. Я смотрела на этот коричневый кусок и не понимала, что немец от меня хочет. Тогда фашист поломал плитку и, взяв дольку, положил себе в рот. Он стал демонстративно причмокивать, показывая, как вкусно. Я тоже взяла кусок. Сначала мне показалось, что он горький. Выплюнуть  было страшно, а проглотить – противно. Морщась, я держала его во рту. У нас дома не было ничего съестного, и мне очень хотелось есть. Возможно поэтому, привкус горечи пропал, я проглотила шоколадку и попросила еще. Немец отдал мне весь сверток и ушел. Я не знала, что делать. Сквозь деревья виднелось зарево, обрамленное клубами черного дыма - это горела наша деревня. А я стояла, спокойно и безразлично, отламывая по кусочку, ела шоколад. Он был как волшебный — успокаивал, дарил уверенность и надежду. Чем больше я ела, тем мне становилось легче. Сначала я надеялась, что мама пойдет меня искать. Я вроде и понимала, что фашисты убили ее, но шоколадка словно заколдовала меня. Мне чудилось вот-вот раздастся ее голос и появится замотанная платком фигура. Взрывы снарядов раздавались все ближе и ближе и земля дрожала у меня под ногами. Только когда шоколадка закончилась, мне снова стало страшно. Я внимательно осмотрела бумажку, в которую она была завернута, в надежде найти еще хоть крошечку, но из нее выпала только фотография: красивое, как настоящая открытка, фото троих детей. Я раньше не видела таких красивых карточек, и решив, что ее можно обменять на еду, спрятала за подкладку пальто.
Место, где была наша деревня превращалось в месиво: осколки снарядов пролетали совсем рядом. Оставаться было опасно. Я никогда не ходила через лес одна, но выбора не было, и я пошагала в соседнее село».

Марина любила рассматривать это фото. Трое счастливых ребятишек: две девочки лет восьми-девяти и мальчик постарше, смотрели счастливыми глазами. Кто эти дети, кто этот немец, оставалось для нее загадкой. Мама не хотела даже слушать о том, что нужно найти этих людей. Запуганная сталинским режимом, она и Марине строго настрого, запретила кому-либо рассказывать эту историю или показывать фотографию.

Но Марина ослушалась. Сначала выучила немецкий, затем занялась розыском людей с фотографии. Запись на обороте была слишком расплывчатой и малоинформативной, но в словах -"ищите и обрящете" заключен магический смысл. Поиски, затянувшиеся на долгие годы, однажды увенчались успехом.

Маленькая деревушка Кляйнес Дорф находилась всего в 40 километрах от Франкфурта. Марина остановила машину у дома тридцать семь единственной улицы и осмотрелась. Ограждения у дома не было и узкая выложенная плиткой дорожка, виляя между кустов, вела прямо к входу. Дверь долго не открывали, хотя в окнах горел свет, и слышались голоса. Наконец на пороге появилась немолодая женщина и, вежливо улыбаясь, поинтересовалась целью визита. Марина спросила Франка Хуберта. Женщина замялась, а из глубины дома послышалась старческая ругань, прерываемая сухим заливистым кашлем.

-Гони их прочь!- громко сипел неприятный мужской голос.

Женщина поинтересовалась, что собственно Марине нужно от Франка и пока Марина объясняла и доставала из сумочки фото, на пороге появился старик, опирающийся на ходунки.

-Пошла отсюда, - грубо закричал он и закашлялся.

 Марина растерялась и, молча, протянула ему фотографию.

-Что это такое? - возмущено, спросил старик, кивая в сторону фото.

-Помните, вы спасли жизнь девочке под Ленинградом?
Старик на мгновенье замер и посмотрел на Марину холодным взглядом бесцветных глаз.

-Не врите, я никого не спасал, - просвистел он, облокотился на ходунки и, взяв в руку фотографию, сощурил глаза.

-Хелен, очки принеси, - прикрикнул он на женщину, и та мигом скрылась в глубине дома.

Старик снова раскашлялся и пристально уставился на Марину.

-Кто тебя сюда прислал? – спросил он.

-Никто, - ответила Марина, напрягая весь свой немецкий, чтобы объяснить вкратце причину визита.
Старик ее не дослушал, приступ кашля согнал его с крыльца.

-Пойдем, - сказал Франк и медленно поковылял в дом. Марина хотела ему помочь, он он только грубо оттолкнул ее, буркнув, что не нуждается в помощи.

 Они вошли в гостиную, и Франк осел в кресло перед телевизором. Бибиси, рассказывала занимательные истории из жизни бабочек, и разноцветные представительницы отряда мотыльков грациозно порхали по огромному экрану.

Хелен дала старику очки, и он долго всматривался в фотографию.

Передача бибиси закончилась и телевизор, навязчиво повторив рекламу, приступил к обзору новостей. Франк поднял глаза на экран, и трясущаяся рука зашарила в поисках пульта.

-Хелен, как ты можешь слушать этих лгунов, - закричал он, - выключи немедленно! У них опять во всем виноваты русские! Неужели ты хочешь, чтобы твоих детей отправили на войну? – возмущался он, густо разбавляя свою речь грубыми ругательствами.

Хелен нажала на кнопку, и комната погрузилась в тишину.

-Она жива? - Спросил Франк, снова беря в руки фото.

-Кто? – удивленно спросила Марина.

-Девочка, о которой вы мне рассказывали, кто еще? - возмущенно просипел Франк.

-Да она выжила, я ее дочь.

-Хорошо, - сказал Франк. - Зачем она сохранила это фото?

-Вы спасли ей жизнь, - сказала Марина.

 Старик весь затрясся.

-Я бросил ее одну в лесу, зимой в двадцатиградусный мороз, и это сейчас называется спасти жизнь?

-Но вы могли бы ее убить, - с недоумением добавила Марина.

-Может мне теперь дать медаль за то, что я ее не убил?

Старик покраснел, жилки на висках лихорадочно забились, и пот выступил на морщинистом лбу.

-Папа выпей лекарство, - взмолилась Хелен, протягивая Франку пузырек с пилюлями.

-Не нужно мне никаких таблеток, - закричал старик, - я здоров. Вся эта фармакология - выдумка докторов, чтобы денег с меня побольше содрать.

Он еще глубже провалился в кресло и закрыл глаза. Лицо его побелело и ничего, кроме громкого свистящего дыхания, не выдавало в нем признаков жизни.

-Чаю хотите? Спросила Хелен почти шепотом у Марины, ставя перед ней чашку и наливая в нее кипяток. Франк приоткрыл глаза и тихо произнес:

-Это фото сделал мой отец в тот день, когда меня призвали в Армию. Это мои сестры: Элиза, - сказал он, указывая на девочку поменьше, - а это Линда, ей было тогда десять. Они погибли в сорок пятом от бомбежки. Англичане прицельно бомбили жилые районы.

Он тяжело вздохнул и задумался.

 -Это я сказал он, ткнув пальцем в худощавого парнишку, стоящего между девочками. Я был мальчишка. Дурачье. Нам замусорили головы всяческой ерундой, мы поверили и поспешили отдать свои жизни за фюрера, - он отложил фотографию и поворочался в кресле.

«Меня призвали зимой сорок четвертого, мне было шестнадцать, но врач на призывном пункте даже не посмотрел в мою сторону. Кем я был для него? Просто куском пушечного мяса. Он поставил штамп «годен» в призывной книжке, мне сделали прививки и я оказался в казарме.

В нашем отделении было шестнадцать человек. Когда унтер-офицер узнал, что среди нас нет никого, кому больше семнадцати лет, то произнес воодушевленную, душещипательную речь, заверив, что мы - последняя надежда Германии, и фюрер верит в нас!

Затем скомандовал:

-Направо! Шагом марш!

И отправил на фронт.

Нас высадили под Ленинградом. Когда я уезжал из Мюнхена, в нашем дворе расцветали каштаны. А здесь была настоящая полярная зима. Морозы стояли такие, что по ночам от холода мы не могли уснуть. Были постоянные перебои со снабжением, и нам выдавали продукты сухим пайком на несколько дней. Казалось, что мы окружены врагами повсюду. Не только люди, но и вся природа воевала против нас. С ненавистью дули пронизывающие до костей ледяные ветра, злобно выли метели. Любой дерево могло упасть на голову, проскрипев напоследок – «умри, фашистское отродье!».

Пытаясь подавить упаднические настроения, обершарфюрер СС устроил показательную казнь. Троих пытавшихся, по его мнению, дезертировать солдат привязали к столбу и публично расстреляли. Никому из убитых не было и восемнадцати. Многие мои сослуживцы отнеслись к казни, как к цирковому шоу. Я же отчетливо понял, что война проиграна. Агонизирующая власть прикрывала свою жирную задницу телами собственных детей.

Не прошло и нескольких недель нашего пребывания на передовой, как началось наступление русских. Посреди ночи нас разбудил дикий гул. Земля дрожала, грохот пушек сливался в единый рев, воздух завывал  и гудел. Бомбардировщики, словно гигантские хищные птицы, кружили над нами. Фонтаны перемешанной со снегом и металлом промерзлой земли взлетали в небеса и сыпались на наши головы. Мы оказались в огромном смертельном котле. Кругом был сущий ад. Охваченные паникой солдаты побежали к лесу. За спиной раздалась пулеметная очередь: подоспевшая с тыла мотобригада эссовцев, пытаясь остановить отступление, стреляла в спины. «Все кончено» – прозвучало у меня в голове. Я впал в уныние, осознав бессмысленность дальнейшей борьбы, переполненный страхом перед подручными, отчаянно защищающими умирающий режим.

Вдруг, я услышал рев и грохот почти рядом с собой. Я всмотрелся в освещенную взрывами ночную тьму. Прорвавшие оборону танки русских прицельно стреляли по траншеям, в которых еще оставались солдаты. Воздух наполнился криками и стонами. Руки, ноги, каски, перемешанные со снегом и землей, взлетали вверх. Вскоре тяжелые машины достигли окопов и раздавили гусеницами всех, кто там оставался.

Эсесовцы побросали мотоциклы и бросились в сторону леса. С криками и автоматными очередями они гнали выживших по глубокому, к счастью, покрытому толстой коркой наста, снегу. Всего нас осталось не больше двухсот человек. У меня не было винтовки. Впрочем, я такой был не один. Оружия не было почти у половины, а у остальных не хватало патронов. Но для меня это было совершенно неважно, потому что я уже больше не хотел воевать. К утру, мы вышли к небольшой деревушке. Нами, как старший по званию, командовал обершарфюрер СС. Устроив небольшой привал, он передал нам напутственные слова Геббельса, сказав, что Америка и Европа вот-вот поддержат Германию в борьбе с коммунизмом, Черчилль уже заседает с Гитлером в Берлине и  до прихода помощи осталось продержаться совсем немного. После чего он потребовал, чтобы мы расстреляли всех жителей в деревне, сожгли деревянные дома, заняв оборону в каменном строении на вершине холма. Он осмотрел нас пытливым взглядом в надежде найти добровольцев. Несмотря на зажигательную речь, солдаты стояли понурые, опустив глаза. Он ткнул пальцем в паренька лет семнадцати. Юноша попятился и отрицательно покачал головой. Прозвучал выстрел. Парнишка медленно осел, орошая снег красными подтеками. Обершарфюрер ткнул в меня пистолетом, я вздрогнул и поплелся следом за ним. За нами, подгоняемые эсесовцами, шагали остальные.

Мы зашли в дом у самого леса. Навстречу выбежала молодая женщина. У нее было красивое лицо и добрые голубые глаза. Обершарфюрер несколько раз выстрелил, целясь ей в голову, женщина вскрикнула и упала. Мы переступили через труп и зашли внутрь. В комнате была пустота, словно здесь никто не жил. Мебели не было, посередине стояла печь, из-за которой слышался детский плач. Обершарфюрер прицелился, но пистолет дал осечку – патроны закончились. Приказав мне сжечь дом и убить ребенка, он пошагал дальше. Я взял девочку на руки и понес в сторону леса. Был мороз. И даже сквозь шинель я чувствовал, как она дрожит. Я дотащил ее до еловых зарослей  и сказал: «беги». Но она не двигалась. Она смотрела на меня своими большими глазами полными слез и не шевелилась. «Быстрей беги», - закричал я, иначе буду стрелять. Она не сдвинулась с места, а только еще сильнее заплакала. Я понял, что напугал ее. Девочка тряслась от холода и страха, продолжая стоять рядом. «Мама», - звала она и плакала. Как я ее понимал! Мне тоже хотелось расплакаться и вернуться домой к маме. Но если бы я это сделал, меня бы расстреляли как дезертира.
В кармане у меня лежал кусок шоколада, хорошего, еще из старых запасов. Я угостил ее, и пошагал обратно в деревню.

-А потом, что было потом? - спросила Марина

Франк молчал. Он провалился в кресло, и вскоре комната наполнилась его свистящим храпом.

Хелен укрыла старика пледом и положила под голову подушку. Марина почувствовала себя неловко и поднялась. Она наспех попрощалась и вышла из дома. Тяжелый осадок от всего услышанного  терзал ее душу. «Шестнадцать лет», - крутилось в ее голове. Она села в машину, положила голову на руль и заплакала. Все что она услышала, совершенно не укладывалось в ее представление о войне. В стекло постучали. Марина открыла глаза - снаружи стояла Хелен и протягивала ей сверток.

-Возьмите, сказала Хелен, - это горький шоколад. Такой продают только в одной лавке во Франкфурте, и я специально покупаю его для отца. Передайте вашей маме.

Марина вышла из машины. Хелен смахнула с глаз слезы и протянула пакетик. Женщины обнялись и заплакали.
Казалось их ничего не объединяло. Разное воспитание, менталитет, образование. Они говорили на разных языках и жили за тысячи километров друг от друга. Даже страны воевали по разные стороны фронта. Но одно общее горе, искалечившее жизнь родителей, роднило их. Имя ему было – война.

+10


Ссылка на этот материал:


  • 100
Общий балл: 10
Проголосовало людей: 1


Автор: hardsign
Категория: Проза
Читали: 122 (Посмотреть кто)

Размещено: 11 октября 2015 | Просмотров: 320 | Комментариев: 8 |

Комментарий 1 написал: dmross (14 октября 2015 11:57)
по возможности пишите конструктивные замечания.
Замечаний нет. Оценка произведения по 5 бальной шкале - 1000000+
Такое нужно издавать.


Комментарий 2 написал: hardsign (14 октября 2015 13:57)
Цитата: dmross
dmross


спасибо огромное за отзыв


Комментарий 3 написал: S.Marke (20 октября 2015 12:46)
Тяжело стало на душе, прямо чуть ли не до слез!


Комментарий 4 написал: ant (2 ноября 2015 19:30)
Тронут этой историей до глубины души...
Спасибо вам...



--------------------

Комментарий 5 написал: octopussy (3 января 2016 10:38)
Даже крошки со стола высыпались в кормушку для птиц.
Даже желательно заменить на А, потому как в семьях не знавших войны делается тоже самое, например в нашей)
что показывали по телевизору или писали в книгах
описывали
как стреляли из рогатки птиц и варили из них бульон
пропущено "в"
Немцы уже отступили, но периодически появлялись отдельные группы вооруженных фашистов и врывались в дома в поисках еды, теплых вещей и партизан.
партизан убрать, звучит даже комично
Утром, еще затемно, сенях послышался шум и немецкая речь.
пропущено "в" сенях
Мама, крикнув прячься, побежала к дверям, а я залезла за печку.
не верно оформлено. Мама, крикнув: - Прячься! - побежала к дверям...
Раздались выстрелы и мамин крик, я понимала, что нужно спрятаться, но от страха я не могла даже пошевелиться.
разделить на два предложения, убрать лишнее я
Когда дом скрылся между деревьев, фашист поставил меня на снег и стал разварить со мной по-немецки.
опечатка - разговаривать. по-немецки лучше заменить на своем родном языке. или как-то по-другому выразиться.
Я ждала, когда он, наконец, убьет меня, но он только говорил, говорил, говорил.
он - повтор, наконец - смотрится не уместно, и еще здесь должны быть эмоции ИМХО
Старик снова раскашлялся и пристально уставился на Марину.
закашлялся
Они вошли в гостиную, и Франк осел в кресло перед телевизором.
осел - не то слово)
Бибиси, рассказывала занимательные истории из жизни бабочек, и разноцветные представительницы отряда мотыльков грациозно порхали по огромному экрану.
Би-би-си. это великобританский канал, уверены, что его транслировали в Германии?
Эсесовцы побросали мотоциклы и бросились в сторону леса.
Называли ли немцы своих эсесовцами? уточните.
Он провалился в кресло, и вскоре комната наполнилась его свистящим храпом.
провалился, скорее в сон, чем в кресло))

Не понимаю, для чего ГГ отправилась разыскивать немца? Ну дал шоколад девочке, не убил, что ж ему теперь медаль давать?) Мое мнение - полностью раскрыть идею не удалось. Неровностей многовато, но если доработать, получится неплохой рассказ.





Комментарий 6 написал: Арийская Волчица (4 января 2016 10:31)
Душещипательная история, сколько их таких, кого война породнила.. =(
Хорошо написано, читается на одном дыхании give_rose



--------------------

Комментарий 7 написал: Елена П. (5 января 2016 08:50)
Очень понравилось! ) Берёт за живое...Спасибо!


Комментарий 8 написал: DGX (6 января 2016 16:40)
Под конец я чуть слезу не пустил. Очень сильно написано!



--------------------
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
 
 

 



Все материалы, публикуемые на сайте, принадлежат их авторам. При копировании материалов с сайта, обязательна ссылка на копируемый материал!
© 2009-2018 clubnps.ru - начинающие писатели любители. Стихи о любви, рассказы.