«    Ноябрь 2018    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
 





-- Материальная помощь сайту --

--Бонус |

Сейчас на сайте:
Пользователей: 0
Отсутствуют.

Роботов: 2
YandexGooglebot

Гостей: 6
Всех: 8

Сегодня День рождения:

  •     ntapok (21-го, 24 года)
  •     tanyeri (21-го, 30 лет)
  •     Van Deren (21-го, 18 лет)
  •     Викусик (21-го, 19 лет)
  •     Джиа Брукс (21-го, 22 года)
  •     я пробовал тоже (21-го, 28 лет)


  • В этом месяце празднуют (⇓)



    Последние ответы на форуме

    Дискуссии Критика, ругань, троллинг, или остроумие? 239 KURRE
    Стихи Мои стихи Кигель С.Б. 1949 Кигель
    Флудилка Поздравления 1674 Lusia
    Школа начинающих поэтов Выразительные средства (ШКОЛА 2) 135 KURRE
    Флудилка На кухне коммуналки 3047 Старый
    Книга предложений и вопросов Советы по улучшению клуба 489 ytix
    Книга предложений и вопросов Неполадки с сайтом? 181 Моллинезия
    Рисунки и фото Цифровая живопись 239 Lusia
    Стихи ЖИЗНЬ... 1615 NikiTA
    Стихи Вам не понравится 35 KoloTeroritaVishnev

    Рекомендуйте нас:

    Стихи о любви. Клуб начинающих писателей



    Интересное в сети




     

     

    -= Клуб начинающих писателей и художников =-


     

    Григорий Отрепьев

    Глава 3 «Чудов монастырь»
    Рано утром раздался звон колокола. Еще только солнце окрасило лучами небосклон, а в монастыре уже все проснулись. После совершения всех необходимых обрядов все собирались в большой комнате, где им подносили трапезу, приготовленную монастырскими поварами. Ели молча, никто не произносил ни слова. В тишине слышались лишь скрип стульев да удар ложек о тарелки.
    После утренней трапезы каждый занимался делом. Свободного времени практически не оставалось из-за бесконечных обязанностей. Жили в монастыре и седобородые старцы, и юнцы, у которых еще не росли усы. Монастырь этот назывался Чудов, и находился неподалеку от Кремля. Это было привилегированное место, никто не попадал туда случайно; и многие их монахов и дьяков, бывшие бояре и дворяне иной раз, подстригались там не по доброй воле.
    Не любил Борис Годунов священнослужителей из Чудова монастыря, все время боялся чего-то: то ли заговора, то ли бунта. Чуял он, опасность рождалась в стенах этого темного здания, вот потому-то он и приказал тайным соглядатаем следить за всем, что там происходит. «Змеиное логово», так Годунов называл Чудов монастырь, с тревогой поглядывая каждый раз на его стены из царских палат.
    Молодые монахи и послушники, обучаясь в монастырской школе, иной раз, вопреки замечаниям, собирались гурьбой и по долгу вели явно не религиозные беседы, шутили, смеялись. Лишь один человек из них, молодой, темно-рыжий, голубоглазый, белолицый, отличался ото всех. Никогда не принимал он участия ни в играх (играли тайно в палочки), ни в шутках, ни в веселых разговорах. Задумчивое, грустное всегда было его лицо, никогда он не улыбался, словно какая-то тревога тяготила его. Остальные юнцы всякий раз косо посматривали на этого странного молодого человека. В тайне они не долюбливали его, смеялись за его спиной, называя то разноруким, то бородавчатым. Но он словно не замечал ни насмешек, ни презрений. Каждый раз, вставая на колени во время молитвы, он покорно складывал руки и тихо шептал:
    - Господи, помоги мне освободиться от оков, помоги освободить душу от тревог, что все время одолевают меня.
    Лучи света, пробивавшиеся из маленького решетчатого окошка, освещали коленопреклоненного Григория Отрепьева.
    Сколько он исходил мест, прежде чем очуться в Чудовом монастыре по протекции своего деда Замятни, который просил разрешения принять внука в обитель, мотивируя это тем, что Григорий является дворянином, хоть и обедневшим.
    После того, как Отрепьев простился с матерью на крыльце дома, то долгое время бродил из одного монастыря в другой. Поначалу он пожил в Железноборском монастыре, где и подстригся, взяв имя Григорий. Затем побывал в суздальском Спасо-Евфимьеве монастыре. Но жизнь там не понравилась молодому монаху, которого влекли неизведанные дали.
    Когда Романовы снова оказались под милостью государя, Григорий решил вернуться обратно в Москву. Благодаря своим способностям, о которых узнал сам архимандрит Пафнутий, он, еще такой молодой, получил сан дьяка.
    Каждый день Отрепьев проводил время за написанием книг. Никто не знал, о чем он пишет, пока он сам не показал Пафнутию свой труд. Архимандрит, пробежав глазами по листам, резко уставился на молодого дьяка и хриплым голосом спросил, не скрывая удивления:
    - Григорий, это ты сам сочинил?
    - Да, - чуть склонив голову, ответил тот.
    - Это... это удивительно! Ты сочинил каноны святым. Это должен увидеть сам патриарх.
    Григорий стоял, не в силах вымолвить ни слово. Его руки тряслись от напряжения, в висках стучала кровь. Только поверить, сам патриарх примет его!
    Вскоре произошло действительное чудо. Никому доселе неизвестный дьяк по имени Григорий Отрепьев стал личным секретарем патриарха Иова, который, пораженный талантом и красноречием молодого человека, взял его к себе. С тех пор больше никто не смел посмеиваться над странным молодцем. Кто-то в тайне завидовал, кто-то восхищался им, но равнодушных не осталось никого.
    Когда-то, еще в детстве, хотелось Григорию взглянуть хоть мельком на царские палаты, посмотреть на высоких бояр да самого государя. И вот мечта оказалась явью. Стал брать его с собой патриарх в царские палаты. Интересно было Григорию, поражался он той роскошью, что окружало его. Издали он видел Годунова и никак не мог понять, почему этот человек, обладая властью, несметными сокровищами, столькими землями, выглядел несчастным и уставшим. Глаза царя под нависшими веками смотрели тускло на собравшихся, казалось, он даже не замечает, что творится вокруг.
    Григорий, стоя чуть поотдаль за плечом патриарха, все норовился получше рассмотреть Годунова, но его все время отталкивали люди более значимые по чинам. Молодой человек в конце концов просто затерялся со своим маленьким ростом среди высоких бояр, которые даже не замечали его. «Хоть бы увидеть государя, пусть чуть-чуть», - думал про себя молодой дьяк, не оставляя попыток пробиться поближе. Тут его кто-то больно схватил за руку и оттащил назад. Это был патриарх Иов. Грозно взглянув на своего секретаря сверху вниз, старик погрозил пальцем и тихо сказал:
    - Чего рвешься? Встать за моей спиной и не высовывайся!
    Престыженный Григорий с опущенной головой исполнил приказ и больше не пытался прорваться вперед, он лишь внимательно разглядывал собравшихся и думал: «Ах, если бы я был царем и жил бы в роскоши. Тогда вся Русь пала бы к моим ногам!»

    В это время, когда Отрепьев вместе с патриархом Иовом присутствовали при дворе государя, в большую келью, пахнущую ладаном от множество воскуряющихся свечей, вошел послушник. Низко поклонившись архимандриту Пафнутию, юнец сказал:
    - Он пришел и хочет видеть тебя.
    - Хорошо, - ответил старец и потер большие, жилистые руки, - пусть войдет.
    Послушник вышел за дверь, через некоторое время он снова появился вместе с неизвестным человеком, закутанном в мешковатый черный плащ. Лицо вошедшего скрывал большой капюшон, тень которого не позволяли увидеть, кто это. Архимандрит с улыбкой поприветствовал вошедшего, явно уже давно дожидаясь его прихода, потом дал знак послушнику удалиться. Когда они остались вдвоем наедине, незнакомец присел напротив Пафнутия и тихо спросил:
    - Нас никто не подслушивает?
    Архимандрит воровато поглядел по сторонам, словно боясь предательского удара, но ответил так:
    - Не волнуйся, все в порядке. Я приказал никому и близко не подходить к моей двери.
    - Хорошо, - проговорил незнакомец, - тогда я бы хотел узнать побольше о том, кого мы готовим для главной роли. Ведь свергнуть узурпатора Годунова не так-то просто.
    - На этот счет можешь не волноваться. Сей претендент как никто иной подходит для роли царевича Димитрия. Он довольно смышлен и грамоте обучен. Кроме того, сам его облик говорит о явном благородном происхождении. Конечно, его нужно немного подучить, но, главное для нас, сделать все возможное, чтобы народ поверил ему и пошел за ним.
    - Но всем же известно, что настоящий царевич уже много лет покоиться в гробнице. Не думаешь ли ты, что найдется кто-то, кто сможет подтвердить это?
    - Да, и я, и ты знаем, что случилось тогда в Угличе. Ты же сам занимался разборкой того преступления и твои люди сумели поймать убийц Димитрия. Но люд легко внушаем, тем более, что Годунова многие ненавидят. Сколько горя принесло его царствование, посмотри вокруг, везде голод и мор, по дорогам ходить опасно – везде рыщут шайки разбойников. Как ты думаешь, поверят они, если мы сами подтвердим, будто царевич Димитрий Иоанович воскрес из мертвых, дабы покарать тирана Бориса, этого потомка татар.
    - Стало быть, воскресший царевич появится на Руси аки бич народный. Чудно, Пафнутий, чудно. Но мне бы хотелось знать, не разоблачит ли нас кто-нибудь из монахов или иных священнослужителей, кои лично знакомы с твоим претендентом? Ведь лишь один неверный шаг, и наше дело пойдет ко дну. А мы все отправимся в лучшем случае в ссылку или, что наиболее вероятно, сразу на плаху. Нужно все хорошенько подрасчетать, ибо если...
    - Не волнуйся, этот человек слишком умен не по летам. Он поймет, какое дельце затевается и сам согласится на все, лишь бы остаться в живых.
    - Как он выглядит твой «царевич»? Похож ли он хоть чуточку на настоящего Димитрия?
    - Он низок ростом, коренаст, широкоплеч, у него темно-рыжие волосы, голубые глаза, большой нос. Он статен и хорошо сложен, белокож. У него две бородавки: одна на носу под правым глазом, другая на лбу, руки разной длины.
    - Не очень-то и похож.
    - Да ладно. Царевич Димитрий умер еще ребенком, кто знает, как может измениться внешность по прошествии времени?
    - Хорошо, тогда я вручаю тебе вот это, - с этими словами незнакомец достал из седельной сумы завернутый в шелковый платок лист бумаги, - Пафнутий, сначала раскрой и прочти, а затем отдай все это тому, кого потом будут называть царевичем.
    Архимандрит трясущимися руками схватил послание и быстро развернул его. Из письма выпал большой золотой крест, весь усыпанный драгоценными камнями. Естественно, такое не мог носить простой смертный, ибо стоил сей крест огромные деньги. Пафнутий аккуратно положил крест на платок и спросил:
    - Отрепьев будет хранить все это до поры до времени?
    - Да, пусть тоже прочитает письмо, выучит то, что нужно говорить, а потом вели ему отправляться в путь.
    С этими словами незнакомец еще плотнее закутался в плащ и словно черная птица выбежал из кельи, оставив Пафнутия наедине с самим собой.
    Вечером в трапезной за длинным столом сидели два монаха: один средних лет, другой седовласый старик. Откусывая хлеб они вели довольно странную для таких мужей беседу:
    - Слышал я, будто в нашем монастыре живет ни кто иной как сам царевич Димитрий.
    - О, Господи, - перекрестился тот, что помоложе, - да полно тебе слухи собирать. Чур тебя!
    - А вот я сам лично видел, как Гришка тот всем и рассказывал, будто он и есть чудом спасшийся Димитрий Иоанович.
    - Отрепьев что ли? Да ладно, ну мелет языком да пусть мелет, рано или поздно за такие слова государь наш батюшка голову ему снесет.
    - Ты мне не говори такого, я и сам не верю Гришки. Уж больно он подозрительный малый.
    - О чем это ты?
    - А о том, что думается мне, будто он связан с темными силами, наверное, сам дьявол помогает ему.
    - С чего ты это решил?
    - Да это и так ясно. Ты посмотри, как Отрепьеву учеба легко давалась. За что бы ни взялся, во всем преуспел. Остальные месяцами учились, трудились, а ему одного дня хватало. Не может быть такого, чтобы человек преуспел по всем предметам: и счет, и язык старославянский, и учение Святого Писания. Пойми, дело от Бога в тяжком труде и поте лица достается, а тут происки дьявола ни как иначе.
    - Хватит тебе языком чесать да речи богохульные нести. Ты, старец, сединой меченый, не возводи хулу на человека, коль завидно его успехам.
    Старик поперхнулся хлебом, но промолчал. Но вдруг проговорил:
    - Отрепьев этот, которого ты защищаешь, жрет словно челядь боярская! За один раз за десятерых съедает все, вот аппетит.
    - А ты сам ешь молча да рта не разевай, тогда и тебе кое-что останется.
    Старый монах только хотел было ответить на едкое замечание, как вдруг в трапезную, тяжело ступая, вошел тот, о ком они только что вели беседу. Григорий устало плюхнулся на стул и налил себе похлебку. Оба монаха уставились на него: ничего не было страшного и опасного в этом так мирно сидящем молодом человеке с миловидным, симпатичным лицом, которого не портили даже большие бородавки.
    «Обо мне сейчас говорили, не иначе», - подумал юноша, хлебая суп и заедая хлебом. И пока он ужинал, два монаха не произнесли ни слова, будто ждали, когда тот первым заговорить. Но Григорий слишком устал, чтобы вступать в спор. Наевшись, он слегка улыбнулся и, пожелав им спокойной ночи, удалился.
    - Вот какой! – проворчал старик. – Еще молоко на губах не ссохло, а уже важничает, нос ото всех воротит.
    - Да ты ешь спокойно, а то снова без ужина останешься, - ответил другой, явно забавляясь беседой.

    Глава 4 «Побег»
    Прошло, казалось, несколько дней, а жизнь Григория изменилась, повернувшись к нему другой стороной. Все началось с того, что однажды поздним вечером, когда все легли спать, у нему вошел один из монахов и приказал бесшумно двигаться следом за ним. Накинув темную мешковатую рясу, Отрепьев двинулся следом со своим путеводителем, который, освещая дорогую одной лишь свечой, провел его во внутренний двор, где обычно никого не было в такой поздний час.
    Полная луна ярко освещала землю словно солнце, ветви деревьев тихо скрипели под порывом ветра. Было холодно. Кутаясь в шерстяную одежду, Григорий остановился и вгляделся вдаль.
    - Иди туда, - тихо прошептал ему на ухо монах, - там тебя уже ждут.
    Но слова не говоря, молодой человек пошел туда, куда указал его путник, который словно призрак исчез во тьме, перед этим погасив свечу. Григорий остановился и вдруг увидел высокую, сухопарую фигуру Пафнутия, который бесшумно подошел к нему и тихо сказал:
    - Приветствую тебя, будущий царь всея Руси.
    - Я... я не понимаю, - проговорил юноша и задрожал всем телом, кровь прилила к лицу, от чего стало жарко.
    - Не бойся, а просто выслушай, ЧТО тебе следует знать, иначе и ты, и я, и те, кто посвящен в нашу тайну, окажемся на плахе.
    - Что мне следует знать? – не своим голосом спросил Отрепьев.
    - Знай, что ты спасенный царевич Димитрий Иоанович. Твой воспитатель спас твою жизнь в тот роковой день, подменив тебя. Вместо царевича был убит другой мальчик, сын попа, а самого тебя под видом бедного сиротки увезли далеко на север, потом после смерти твоего спасителя тебя взяли на воспитание Отрепьевы, для которых ты стал словно родным сыном.
    - Но, это... это невозможно! Мы с моим младшим братом Васей похожи, даже очень. Иной раз нас даже путали соседи.
    - Молчи! – злобно прошептал Пафнутий, его голос напоминал шепот змеи. – Все, что ты знал раньше, забудь! Мы-то знаем прекрасно, что ты и есть родной сын Богдана, просто с этого времени ты становишься другим человеком. Ты – царевич!
    - То есть мне предлагают сыграть роль Димитрия?
    - Да. Ты прав. Пойми, сейчас поставлено слишком много, чтобы отказываться от дерзкого плана. Не волнуйся, среди наших сторонников много бояр во главе с Василием Шуйским, не забывай и о своих бывших господах Романовых, которые не прочь свергнуть Годунова.
    - Значит, мне придется стать вашим орудием по свержению неугодного царя? А что, если я откажусь? Пойми, отче, я не могу поступить так.
    - Как так? – удивленно воскликнул архимандрит.
    - Я не могу отказаться от своих родных, от матери, от памяти отца. Я боюсь.
    - Нет, мой милый, - Пафнутий дал знак и из укрытия вышел закутанный во все черное человек.
    Григорий испугался. Он озирался по сторонам, гадая, куда можно убежать в случае опасности. Но тайный убийца опередил его, подойдя сзади и схватив его за волосы. Потянув голову юноши на себя так, что на горле выступил кадык, человек в черном приложил к его сонной артерии нож. Григорий боялся пошевелиться, зная, что его жизнь висит на волоске. Как же так? Неужели святые отцы погрязли в грехах и скверне, что готовы так просто решиться на государственный переворот. Но делать было нечего. Юноша что-то пролепетал в знак покорности.
    - Так ты согласен занять место узурпатора Бориса Годунова, который незаконно присвоил себе трон, не являясь потомком Рюриковичей?
    - Да... я... я согласен, - с дрожью в голосе ответил Григорий, по его щекам текли слезы.
    - Вот и хорошо, мой мальчик, - Пафнутий дал знак убийце удалиться.
    Оставшись вдвоем, архимандри протянул молодому человеку свернутый лист бумаги, в котором блестел при свете луны крест удивительной красоты. Невольно Отрепьев залюбовался им, в его памяти всплыли воспоминания о царских палатах, почестях, оказанных государю и в его голове родилась мысль: «А правда, чего это я отказываюсь? Да любой был бы счастлив, окажись на моем месте. Только подумать – я сам государь всея Руси! Такое только в мечтах мне и снилось!»
    - Я согласен принять имя царевича Димитрия и захватить трон, - уже высокомерным тоном произнес Григорий.
    - Дай мне руку, государь, - старик взял его ладонь в свою, сжал и ответил, - отныне имя твое Димитрий Иоанович, ты будущий царь!
    Всю оставшуюся ночь молодой человек не мог заснуть. Он то и дело перечитывал письмо, в котором содержалась инструкция, как себя вести, что, где и кому говорить. Но главное, что никому он не должен открывать своего царского происхождения до тех пор, пока не пересечет он границы русского государства. Решено было идти сначала в Литву, а затем в Польшу – Речь Посполитую и заручиться поддержкой любого, кто готов не только поверить в том, что он и есть царевич, но и помочь занять отчий престол.
    Прохаживаясь из угла в угол, Григорий заучивал наизусть свою «историю спасения», ибо ошибись он хоть в чем-то, быть беде. Последующие дни он почти ничего не ел и не пил, так сильно было его волнение. Те, кто хорошо знал Отрепьева, были поражены изменениям, происходящим с ним. Однажды за разговором он вдруг спросил:
    - Что вам известно о царевиче Димитрии?
    Один из монахов перекрестился и ответил:
    - Погиб он от рук злодеев в возрасте десяти лет. Упокой Господь его душу.
    Остальные тоже перекрестились. А Григорий проговорил:
    - А что, если царевич жив здоров и сейчас проживает где-то в Москве? А?
    - О чем это ты говоришь? – воскликнул в ужасе один из монахов.
    - А то, что убили-то вовсе не Димитрия, а другого мальчика, а сам царевич спасся от рук убийц и долгое время проживал со своими покровителями далеко на севере.
    Присутствующие переглянулись. Кто-то даже поперхнулся от услышанного.
    - Откуда тебе это известно, Григорий? – спросил молодой послушник. – Уж не ты ли чудом спасшийся царевич?!
    - А если и я, то что с того? Всем же известно, что Годунов узурпировал власть незаконно, не являясь потомком Рюриковичей, в то время, как законный наследник престола прозябает в нищете и лишениях. С чего вдруг во время правления нынешнего государя сейчас повсюду бушуют голод и неурожай, люди умирают от голода, на дорогах стало опасно. Уж не сам ли Господь карает Годуновых за все злодеяния? – Отрепьев говорил лишь то, что ему следовало говорить. Сам Пафнутий дал приказ разнести повсюду сплетни о чудесном спасении царевича, но таким образом, чтобы это оставалось загадкой, дабы возмутить жителей Москвы.
    Однажды глубокой ночью ему приснился странный сон, будто он, одетый в златотканные одежды, сидит на троне, а его руки с белыми, тонкими пальцами, унизанные перстнями, держат знаки власти: скипетр и держава. А внизу, на самой земле, стоят коленопреклоненные люди, и насколько хватало глаз, до самого горизонта люд держал головы склоненные в знак покорности. Григорий резко проснулся, обливаясь холодным потом. Он потрогал кисть руки там, где бился пульс, и провел пальцем по вене. «Я царевич! – ликовал он. – Я истинный царевич!» С этого момента молодой чернец уже не сомневался в своим «царском происхождении».
    Слухи о чудесном спасении Димитрия волной прокатились по Москве. Люди перешептывались в своих домах, гадая, как такое может случиться, если мать царевича Мария Нагая оплакивала сына у его гроба? Неужто и правда был похоронен другой мальчик? Даже о голоде народ позабыл. Иной раз случались стычки между противоборствующими сторонами: одни с нетерпением ожидали прихода Димитрия Иоановича, другие искренне поддерживали Годунова, не веря в «чудное спасение».
    Царь Борис Годунов поначалу скептически отнесся к подобным слухам: чего только не услышишь от простолюдинов. Но потом, когда и многие бояре стали ожидать законного сына Ивана Грозного, царь решил принять меры. Ему донесли, что сей слух распространяет чернец Григорий Отрепьев, что жил в Чудовом монастыре. Государь в гневе приказал схватить этого юнца и отправить в ссылку.
    Дед Отрепьева Замятни, прознав, что его внуку грозит опасность, тайно встретился с ним и сказал:
    - Бежать тебе надо, мой родной, из Москвы. Годунов ищет тебя. Не дай Бог на кол посадит.
    - Куда мне бежать, деда? – со слезами на глазах прошептал молодой человек и положил голову на колени старика.
    Замятни ласково пригладил рукой его волосы, едва сдерживая слезы. Он любил внука, не хотел ему зла, вот и решил он поговорить с архимандритом Пафнутием о дальнейшей судьбе Григория. Было решено, чтобы тот немедленно покинул в Москву и на какое-то время скрылся бы от глаз тирана Годунова.
    22 февраля 1602 года во время Великого Поста Григорий повстречал на Варварке монаха, который, кутаясь в теплый шерстяной плащ, прохаживался туда-сюда. Молодой человек подошел к нему и спросил:
    - Добрый день, отец.
    Тот будто бы очнувшись ото сна, поначалу растерялся и, взглянув на незнакомца сверху вниз, ответил:
    - Здравствуй, сыне, с чем пожаловал?
    - Да вот... говорят о тебе, будто ты хочешь паломничество совершить да от дел мирских и забот освободить душу свою.
    - Ты прав, давно я желаю уйти куда-нибудь в глушь или городок маленький, поселившись в отдаленном монастыре, да только вот... боюсь идти один. На дорогах нынче опасно, - простодушно ответил монах.
    - Я бы тоже ушел, хоть сейчас, - живо отозвался Григорий и его лицо залил румянец.
    - Сколько же тебе лет и кто ты? – вдруг поинтересовался высокий монах.
    Юноша чуть помедлил, явно собираясь с мыслями, но потом живо проговорил:
    - Служу я в Чудовом монастыре при патриархе Иове, но славы мирской я не только не желаю, но даже слышать о ней не хочу.
    - Погодь... Так ты утверждаешь, что служил при патриархе Иове? НЕ ты ли внук Замятни?
    - Да, это так. Но не желаю я более оставаться в Москве, где столько соблазнов. Душа моя стремится в Чернигов, там есть монастырь, куда я зову тебя.
    - В Чернигов? Но ежели ты жил у патриарха в Чудовом монастыре, то не привыкнуть тебе к черниговскому, ибо место то не такое роскошное, как здесь, - с удивлением и некой подозрительностью ответил монах.
    Но Григорий, широко раскрыв глаза, воскликнул:
    - Хочу в Киев, в Печерский монастырь, там старцы многие души свои спасли. А потом, поживя в Киеве, пойдем во Святой город Иерусалим ко Гробу Господню, - при слове Иерусалим у Отрепьева расширились зрачки, от чего его голубые глаза стали почти черными.
    Но монах, покачав головой, возразил:
    - Кабы так, да только Печерский монастырь ныне за рубежом, в Литве, а за рубеж идти сейчас трудно.
    - Вовсе не трудно! – живо ответил юноша. – Государь наш взял мир с королем на двадцать два года, и теперь везде просто, застав нет.
    - Ну... коль так, то... Ай, ладно, пойду с тобой, хоть мир погляжу да на иных людей. Всю жизнь прозябать здесь что ли? Ах да, чуть не забыл, зови меня Варлаам. А как тебя звать?
    - Зови меня Григорий, - ответил тот и тут же сказал, - завтра встретимся в Иконном ряду после обеда, - с этими словами он развернулся и ушел, растворившись в толпе.
    На следующий день в положенном месте Григорий уже поджидал Варлаама вместе с другим путником, имя которого было Мисаил, бежавший как и он сам из Чудова монастыря. Пока оба монаха ожидали приход третьего, возле них то и дело ходил взад-вперед какой-то маленький супленький старичок с козлиной бородкой. Одетый в лохмотья, он то и дело крестился и просил дать ему подаяния. Народ молча бросал ему монеты и уходил, явно предполагая, будто он юродивый или прокаженный. Спрятав за пазухой монеты, старик подошел к Отрепьеву и долгое время смотрел на него. Потом дернув того за полы длинного теплого плаща, промолвил:
    - Сыне, дай монетку.
    Григорий взглянул на него сверху вниз из-за плеча и ответил:
    - Уйди, старик, нечего мне дать тебе.
    Юноша брезгливо сморщил нос, ибо от старика ужасно пахло. Прокаженный покачал головой и ответил:
    - Идет погибель от тебя, добрый молодец. Не к добру ты на Руси родился.
    - О чем ты говоришь, старик? Убирайся!
    - А, с диаволом самим в сговоре, - нищий перекрестился и поднял руки к небу, словно взывая к Богу о помощи.
    Тут к своему спутнику и пришел на помощь Мисаил, которому все же удалось прогнать старика. Наконец, оставшись вдвоем, Мисаил спросил:
    - Так где же наш третий товарищ?
    - Я не знаю... Он, я думаю, сейчас придет, - и только он проговорил, как увидел идущего к ним Варлаама с котомкой на плече, - так вот же он!
    Григорий несказанно обрадовался монаху, который немного задержался. Наконец, наши путники поклялись, что не оставят друг друга в беде и тронулись в путь на запад, в сторону Литвы. Бредя с Варлаамом и Мисаилом, Отрепьев едва сдерживал себя, его сердце колотилось в груди, словно желая выбраться на ружу. Тот путь, по которому он отправился навстречу новой судьбе, перевернула его жизнь навсегда.
    Через несколько дней трое путников добрались до Новгорода Северского, где они остановились в Преображенском монастыре. В этом монастыре Григорий, до этого державшийся в тени как самый молодой, спросил однажды настоятеля:
    - Скажи, отче. А далеко ли литовская граница?
    - Нет, три дня пути, сыне. А что тебе до Литвы?
    - Хотим мы со спутниками уйти на покой в Печерский монастырь и предаться до конца жизни вере.
    - Это правильно. Богу одному нужно служить, а все остальное суета сует.
    На следующий день рано утром Григорий разбудил Варлаама и Мисаила, приготовившись снова отправляться в путь.
    - Не волнуйтесь, - ответил он, - я нашел проводника, он покажет нам дорогу.
    Проводником оказался монах средних лет, одетый в потрепанную рясу, что свидетельствовало о его частых странствиях. Идя следом за ним через леса и поля, Григорий заметил про себя, что сей монах не раз ходил до границы с Литвой, ибо шел уверенно, рассказывая, где охраняются границы, а где нет. Ровно через три дня путники добрались до высокого холма, с вершины которого открывался живописный вид на лежащие вдалеке леса.
    - Там, - проговорил проводник, - прямо под нами начинается Литва. Дабы не быть замеченным, идите через лес, застав там точно нет. А как пройдете дальше, будет там стоять кормча, где можно славно пообедать.
    - Кормча? – удивленно переспросил Мисаил. – А ежели начнут спрашивать, кто мы и откуда?
    Но монах, едва сдерживая усмешку, ответил:
    - Да нет никому дела до путников. Говорю же, кормча стоит прямо у дороги, по которой кто только не хаживает. Там таких странствующих монахов каждый день по несколько человек отдыхают.
    Григорий на прощание протянул руку проводнику и сказал:
    - Благодарю тебя, спасибо за помощь твою, - с этими словами он достал из-за пазухи несколько монет и протянул монаху. Тот живо схватил награду и, раскланявшись, побежал обратно, даже не оглядываясь назад.
    К юноше подошел, важно ступая, Варлаам и озадаченно промолвил:
    - Что это он так быстро ушел? Какой-то подозрительный больно. Боюсь, как бы не рассказал о нас никому.
    - Не волнуйся, брат, - ответил Григорий, хотя внутри весь напрягся, - я заплатил ему, будет держать язык за зубами.
    Спустившись вниз с холма и войдя в лес, три монаха пошли по нехоженным тропам, сторонясь главных дорог, по которым могли прохаживаться солдаты из застав. Ночевали тут же в лесу. Разведя костер и согревшись, путники легли спать. Пробудил их страшный холод, сковывающий члены. Зябко кутаясь в плащ, Григорий холодными трясущимися руками кое-как развел костер, подбросив в него немного сухих веток. Подогрев воды из фляжки и перекусив хлебом, путники тронулись дальше.
    - Такой холод! – проворчал Варлаам. – У меня пальцы на руках закоченели.
    - А ты разомни, согрей дыханием, - отозвался Мисаил, весь посиневший от холода.
    Григорий молча шел впереди, высокого поднимая ноги. Ему также как и остальным было холодно, но что могло это для него значить, когда цель стала совсем близкой? После перехода через границу в Литву молодой человек стал более задумчивый, более грустным. Думы одна за другой лезли в голову, а ответов на вопросы так и не было: куда идти, у кого просить защиты, кто ему поверит, как запоручиться поддержкой? Иногда, укладываясь спать, ему хотелось все бросить и бежать обратно на Русь, спрятаться, пожить какое-то время в одном из самых отдаленных монастырей, а потом чуть позже вернуться в отчий дом, снова увидеть мать и брата, обнять их, но воспоминания о той ночи, когда его чуть не лишили жизни, останавливали Григория от подобного шага. Нет, не за себя он боялся, не за свою жизнь, а за тех, кого он любил больше всего на свете; да к тому же в Чудовом монастыре под присмотром Пафнутия находился родной дедушка, который, возможно, и знал обо всем, не даром он сам снабдил внука провиантом на дорогу, дал денег на случай, если что-то понадобиться. Нет, решено! Если уж его выбрали на роль царевича, значит, так тому и быть.
    - Эй, ты чего молчишь все время? – раздался голос Мисаила.
    Григорий очнулся от своих мыслей и спросил:
    - Это ты мне?
    - А кому же еще, - весело проговорил монах, - мы тут с братом Варлаамом идем, греем друг друга рассказами, а ты идешь молча, будто в рот воды набрал и даже не смотришь в нашу сторону.
    - Прости, мне просто очень холодно и спать хочу, - ответил равнодушно юноша.
    - Отстань от него, - возразил Мисаилу Варлаам, - это мы уже старики, нам бы только языками молоть. А он-то поди молод совсем, лет двадцать, не больше. Мечтает о чем-то. Ведь так, Григорий?
    Молодой человек дернулся и, обернувшись к путникам, ответил:
    - А даже если и мечтаю...
    Но монах, явно посмеиваясь над ним, поинтересовался:
    - А о чем ты мечтаешь? Можешь сказать.
    - О девицах, о чем же еще! – ответил за Григория Мисаил и громко расхохотался. – Парень-то смотри какой видный! И лицом пригож, и статью не обижен. Так ведь, Гриша, верно говорю?
    Григорий усмехнулся, раздраженный тем, что его постоянно отвлекают, а вслух ответил:
    - Возможно, ты и прав.
    - Кто она? – не удержался от расспросов Варлаам.
    - Кто? – не понял молодой человек.
    - Девица. Ну ладно, сейчас мы-то далеко, в стране чужой. Расскажи, в кого ты влюблен, по ком так часто вздыхаешь?
    Григорий засмеялся, показывая свои белые, ровные зубы. Он смеялся над глупыми расспросами, над низменными помыслами путников, ведь они даже не догадывались, КТО идет рядом с ними. Наконец, перестав смеяться, юноша ответил:
    - Да никто мне не нравится, просто оголодал я в пути, сил больше нет. Вот сейчас выйдем на большую дорогу, отъедимся в харчевне, тогда и повеселюсь вместе с вами.
    - Ишь ты, какой! – проговорил Мисаил. – Молод еще, а как скажет, так не знаешь, что и ответить.
    Григорий усмехнулся и отвернулся.
    Прошло несколько часов. Лес кончился и путникам открылась та самая дорога, у которой стояла кормча. Трое монахов весело переглянулись и, позабыв о холоде и усталости, быстрым шагом дошли до харчевне, откуда исходил запах жареного мяса. От голода у Григория свело желудок. Расстегнув полы плаща, он первым вошел в кормчу и поприветствовал хозяина, невысокого тучного мужчину с большими седыми усами. Варлаам и Мисаил вошли следом за ним и поклонились хозяину, который, встав при виде гостей, и спросил, плохо выговаривая русские слова:
    - Чем могу служить, мирные странники?
    - Дай что-нибудь поесть, - проговорил Григорий и уселся у очага, вытянув руки над огнем.
    - Это сейчас, - мужчина позвал кого-то с кухни, в трапезную вошла молодая девушка с большими толстыми щеками, - приготовь, Анушка, обед для гостей столь званных.
    Девушка кивнула головой и ушла. Монахи уселись за деревянный стол и налили каждый себе по кружке горячего молока. Немного согревшись и наевшись гусятины, они отправились снова в путь. Они были рады, что ни хозяин, ни его по видимому дочь не приставали к ним с расспросами.
    Путь их лежал дальше, на запад, в сторону Киева.

    Глава 5 «Первое признание»
    В царских палатах было тепло от множества свечей. Луч солнца, пробивавшийся сквозь решетчатое окно, разделял большой зал на две части. Сводчатый расписной потолок, позолоченные подсвечники, резные деревянные колонны – все говорило о пышности и роскоши царского дворца. Но сам царь был не рад ни славе, ни богатству, ни власти. За последние несколько дней он осунулся, под глазами нависли тени, лоб прорезали множество морщин – словно много лет прошло, а не пару недель.
    Еще тогда, когда в Москве объявился мнимый царевич Димитрий Годунов приказал своим лазутчикам изловить подлеца, осмелившегося взять на себя царское имя. Но тот словно в воду канул. Тогда было решено искать его за пределами Москвы где только можно, но поиски не увенчались успехам. Правда, поговаривали, будто кто-то видел трех монахов, шедших по направлению к Литве, но царь не придал этим слухам никакого толка: мало ли странствующих монахов да бродяг ходят по русской земле.
    Борис Годунов созвал думу, состоящую из бояр, духовенства и старших среди военных командиров. Долго обсуждали вопрос о поимки самозванца, но так ни к чему не пришли, словно для них лучше было бы видеть на троне неизвестного молодого беглеца, а не его, Годунова. Отпустив всех, государь стал прохаживаться по палатам, а в голове стоял один и тот же вопрос: кто мог научить молодца, кто стоял за всем этим? Ясно, что сам молодой человек, которому всего лишь двадцать лет, не мог сам решиться на подобный шаг, скорее всего, за его спиной стоял могущественный покровитель, тот, который давно мечтал повергнуть нынешнего царя в прах. Сначала подозрения Годунова упали на бояр, в особенности на семью Романовых, которые до сих пор не могли простить ему опалы, к тому же, самозванец когда-то служил при их дворе, и они этим могли воспользоваться. Затем под подозрение попали иностранцы, бывшие тогда в Москве, и мечтающие о разрушении Руси.
    «А, может быть, - думал Борис, - может быть, к этому причастны и другие люди?» И только он об этом подумал, как где-то неподалеку зазвенел колокол. Царь подошел к окну и глянул вдаль, его взор упал на крышу Чудова монастыря, что ярко блестела на солнце. Годунов вздрогнул, это был знак. Так вот от куда выползли змеи? Изменники в рясах, бунтовщики! Недаром еще Иван Грозный не любил священнослужителей Чудова монастыря, ибо там подстригались опальные бояре да дворяне, и чаще всего, не по доброй воле.
    - Так вот он откуда, Иуда! – сказал вслух Борис и потер левой рукой бороду.
    Да, так и должно было случиться. Многие монахи ненавидели государя, вот почему в последнее время, как рассказывал патриарх Иов, происходило что-то непонятное. То один монах убежал, то другой. И нигде не видно было их следов. Но кто стоял за самозванцем? Каково имя этого мерзавца, дерзнувшего на государя своего? Годунов принялся мысленно перечислять имена всех тех, кто обладал хоть какой-то властью в монастыре. Вообще, заговорщиком мог стать любой, тот же Иов. Но нет, патриарх слишком умен и хитер, нет, не мог он поддержать самозванца. Тогда кто же? Снова раздался звон колоколов, народ на площади повалил в храм, крестясь перед его воротами.
    Годунов отошел от окна и устало сел в резное кресло с золотыми ручками. Вдруг к нему, чуть ли ни бегом, ворвался командир стрельцов и с поклоном сказал:
    - Государь, заставы поймали некоего человека, который рассказал, будто бы сам провел беглецов на границу с Литвой.
    - Что?! – царь вскочил на ноги и, подбежав к командиру, спросил. – Где его поймали? Кто он?
    Командир достал завернутый лист бумаги с печатью и ответил:
    - Тут все подробно написано, мой повелитель.
    - Я хочу знать здесь и сейчас, кто этот человек, каких беглецов и куда он провел?!
    - Того бродягу, что изловили заставы, звать чернец Пимен, что из новгород-северского монастыря. Он-то и рассказал, будто сам лично провел троих монахов из Москвы до первого литовского села, а затем вернулся назад, но по дороге был пойман.
    - А он не сказал, что за монахи такие были? – ровным голосом спрашивал Годунов, хотя сам внутри весь трясся.
    - Да, сказал. Два постарше, третий совсем молодой, не больше двадцати лет. Тех, которые постарше, звать Варлаам да Мисаил. А молодого зовут Григорий, живший в Чудовом монастыре.
    - Григорий?! Не тот ли это малый, что был некогда при патриархе Иове?
    - Государь, прошу простить меня, но чернец Пимен больше ничего не мог сказать. Он даже не знал, куда и зачем шли те трое в Литву.
    - Ясное дело. Скрывались от царской расправы, - ответил Борис и усмехнулся, только радости не было.
    Отпустив командира стрельцов, царь стал ходить взад-вперед, рассуждая сам с собой: «Значит, в Литву убежал собачий сын. Ну ничего, изловлю тебя и там!»
    В висках снова появилась боль. Морщась от нее, Годунов скинул шапку Мономаха и пошел к себе в покои. Проходя мимо большой деревянной двери он остановился и прислушался: из комнаты доносился приятный женский голосок, поющий песню о любви. Царь прислонился к двери и закрыл глаза, по его щеке покатилась слеза. Столько забот взвалилось на него в последнее время, что он забыл о своей семье: жене и детям. Столько дум, столько сил истратил он на самозванца, который уже был далеко, а тут, под рукой, росли свои чада. Отворив дверь, Годунов прошел в горницу и сел на большую скамью, покрытую шелковым покрывалом с бахромой. Молодая девушка с длинными до талии волосами, которые были заплетены в густую косу, сидела за работой: она вышивала картину с изображением птиц, сидящих на ветвях. При царе девушка встала и с поклоном опустилась на низенькую табуретку, поцеловав Борису руку.
    - Как поживаешь, батюшка? – спросила она, поднимая большие карие глаза.
    - Все дела да заботы, дочь моя, Ксенюшка, - Годунов положил ладонь ей на голову и пригладил шелковистые волосы.
    Тут послышались шаги. В комнату вошли юный мальчик и женщина средних лет. При виде царя юноша вскричал от радости и бросился к нему.
    - Отец, ты так долго не навещал нас! – радостно воскликнул Фёдор.
    Царь широко улыбнулся, едва сдерживая слезы. Так вот, что значит счастье? Он видел рядом сына и дочь, супругу, которая села подле него и взяла его холодную руку в свою. На какое-то время Борис позабыл о недовольстве народа, о неком иноке Григории Отрепьеве, которого пытался изловить и казнить, о злобных лицемерных боярах и священнослужителях, скрывающие за своей религиозностью подлые лица. Все это отступило назад, уступив место безмятежности и покою.
    Вот перед ним умное, красивое лицо сына; вот скромница-девица Ксения, вот жена Мария Григорьевна, дочь Малюты Скуратова. Ему так не хотелось возвращаться к прежним государственным делам, которые отняли у него последние силы. Но думы о «царевиче» вновь овладели им, и не в силах более сдерживаться, он взглянул на Марию и тихо спросил:
    - Что мне делать?
    - Утешься, мой супруг. Может быть, это всего лишь слухи, - ласково проговорила она.
    - Нет, лазутчики поймали на границе с Литвой какого-то бродягу, который признался, что сам лично проводил беглецов до литовского селения. Что мне делать? Что? Самозванец уже зарубежом, мне не достать его. Боюсь, как бы он не заручился поддержкой таможенных князей, которые давно поглядывают в нашу сторону.
    - Всем известно, что царевич Димитрий мертв. Ты сам приказывал Василию Шуйскому объявить на Лобном месте об этом как свидетелю расправы над мальчиком. Кто теперь поверить какому-то беглому монаху?
    - В том-то и дело, что Шуйскому многие не верят, ведь он действует, как они говорят, в моих интересах. Кому они вообще поверят? В их глазах, некий царевич – это бич мой, расплата за грехи мои, вот почему я боюсь восстания, ибо если это случится, то прольется кровь, и кровь это будет моя, а за мной погибнете вы все.
    - Если народ не верит Шуйскому, тогда пусть инокиня Марфа признается на площади о том, что ее сын жив. Вряд ли кто-то усомниться в ее словах.
    - Ты думаешь, Нагая поможет нам? Она же ненавидит меня и будет только рада моему падению.
    - И все же стоит попытаться призвать ее. Ведь вряд ли мать отречется от памяти покойного сына только для того, чтобы навредить тебе.
    - Ты права. Стоит и ее пригласить сюда. Я сейчас же пошлю людей, дабы они привезли Марфу сюда к нам во дворец.

    Стояла теплая погода. С берега доносился крик чаек да шум прибоя. На той стороне реки виднелись купола церквей да крыши домой. Киев. На берегу причалили рыбацкие лодки, мальчишки гурьбой бегали по берегу, подбирая на песке камешки. Вот и конец пути, к которому они так долго стремились. Трое странников, одетые в дорожные плащи серого цвета стояли на пароме, глядя вдаль. Один из них, молодой человек, прикрыл лицо большим капюшоном, словно боялся, что его мог кто-то приметить. Стоящий рядом монах с козлиной бородкой поинтересовался:
    - Чего это ты Григорий прячешься словно девица? Неужто не хочется подставить лицо теплому солнцу?
    - Нет, не хочу, - ответил Отрепьев и отвернулся.
    - Мисаил, отстать от парня, пусть думу думает, - проговорил Варлаам, тоже, по-видимому, уставший от глупой болтовни Мисаила.
    Григорий был благодарен Варлааму за поддержку. После того, как они перешли рубеж, его душа металась, не находя покоя. Ему все время казалось, что он сделал что-то не так, совершил какую-то непростительную ошибку. Засыпая, юноша вспоминал мать и слезы наворачивались на глаза при этих воспоминаниях. Как хорошо было в детстве, когда можно целый день безмятежно бегать по траве, срывать цветы, ловить птиц да плескаться в речке. С улыбкой посмотрел Григорий на мальчишек, что играли у причала, и подумал: «Десять лет назад я был таким же».
    Киев поразил своим многолюдием. Здесь можно было заметить и русских в цветных рубахах, и поляков с литовцами в гусарских костюмах с длинными рукавами, и татар в войлочных шапочках, и православных попов, и иезуитов с тонзурами на голове. Казалось, все народы мира стеклись сюда, в этот город.
    Григорий, следуя за своими товарищами, внимательно посматривал в разные стороны, будто ища кого-то. Особое внимание привлекли к нему группа казаков, сидевших поотдаль и играющих в шашки. Молодой человек еще раз обернулся в их сторону и его осенила какая-то мысль. Нагнав Варлаама, он сказал, чтобы он с Мисаилом шли в Печерский монастырь, а он потом придет сам.
    - Не потеряешься? – спросил монах.
    - Нет, - уверенно проговорил тот, словно был здесь не впервые.
    Оставшись один, Григорий резко свернул в другую сторону и направился к казакам. Те сидели, громко смеялись да ели мясо, запрещенное во время поста. Вдруг они разом замолкли и уставились на подошедшего монаха, который присел рядом с ними и спросил:
    - Позволите, люди добрые?
    - Ты кто такой? – заплетающимся языком поинтересовался один из них, скорее всего, атаман.
    - Да вот, первый раз в Киев приехал, на поклон в Печерский монастырь. Смотрю, а у вас тут веселье, в пост мясо едите.
    - Учить нас вздумал? – грозно спросил один казак с большим шрамом на лице.
    - Да нет, братцы, завидую, - тут Григорий широко улыбнулся и, взяв кусок мяса, с аппетитом съел его.
    Казаки весело присвистнули и расхохотали, явно насмехаясь над ним. Но юноша продолжал брать один кусок за другим, и когда чаша почти опустела, спросил:
    - Вы не сердитесь за мой аппетит? Я только с дороги, есть сильно хотел.
    - У нас этого мяса еще много, - ответил атамат.
    - Послушайте, - вдруг молодой монах понизил голос и, наклонившись, спросил, - знаете ли вы о спасенном царевиче Димитрии?
    - Знать не знаем, но слышали, слухи такие с Руси сюда уже добрались. Говорят, будто Димитрий восстал из мертвых, дабы покарать узурпатора Годунова. Да и правильно. Нечего на русский престол татарву сажать.
    - Да я бы этого Годунова сам придушил бы! – отозвался тот, что со шрамом. – Житья нам не дает, тиран проклятый! Вот, смотри, монах, на нас. Ты думаешь, мы сами откуда-то? Правильно, с Руси, а убежали сюда в Литву, дабы хотя бы здесь пожить спокойно?
    - А все казаки против Годунова? – вдруг поинтересовался Григорий, его глаза загорелись радостным огнем.
    - Конечно, все! Кто же его будет поддерживать, коль с его воцарением на престол гол да мор ходит-гуляет, шайки разбойников на дорогах промышляют. Вот сел бы на престол настоящий сын Ивана Грозного, мы бы за него горой встали!
    - За царевича Димитрия! – проговорил атаман и, осушив кружки, поставил ее на землю.
    - За царевича Димитрия! – хором ответили остальные казаки.
    - За Димитрия, - проговорил Григорий, явно обрадованный тем, что нашел хотя бы в казаках поддержку.
    Добрался Отрепьев до монастыря ближе к вечеру. У входа его встретил молодой чернец. После расспросов кто ты и откуда, Григория провели в зал трапезы, где его встретили Мисаил да Варлаам, уже порядком взволнованные его долгим отсутствием.
    - Ты где был? – строгим голосом учителя поинтересовался Варлаам.
    - Да так... гулял, смотрел, где что есть, - уклончиво ответил юноша.
    - Это Киев. Город большой, здесь всего добра навалом, - вставил слово Мисаил и откашлялся.
    - Ты вот гулял, а нас с братом Мисаилом принял радужно, словно званных гостей, игумен этого монастыря Елисей Плетенецкий.
    - А как мне можно поговорить с ним? – вдруг перебил собеседника Григорий и глаза его загорелись каким-то странным огнем, словно у него родился в голове необычный план.
    - Так он там... – Мисаил указал рукой на большую деревянную дверь, - у себя в келье...
    - Хорошо, спасибо, - Григорий радостно улыбнулся и чуть ли не бегом ринулся в келью Елисея Плетенецкого, оставив своих товарищей в полном недоумении.
    В келье пахло нагаром от множества свечей, хотя и то, что от этого было тепло, уже обрадовало молодого монаха, который весь продрог после столько длительной прогулки. Игумен внимательно всматривался в лицо незнакомца из-под нависших бровей, в его бороде блестела седина. Елисей был умным человеком и потому сразу понял, кто стоял перед ним.
    - Так ты и есть третий спутник братьев Варлаама и Мисаила? – строгим голосом вопросил он.
    - Да, отче, - ответил Григорий и весь съежился под этим пристальным взглядом, словно боясь удара.
    - Присядь, мне нужно поговорить с тобой. По лицу твоему вижу, что ты довольно умный человек.
    Молодой человек покорно подчинился. Он сел на край стула и опустил глаза, боясь даже взглянуть на своего собеседника. Низкий голос заставил его заговорить:
    - Так вы все трое прибыли к нам из Чудова монастыря? Из Москвы?
    - Да, - робко ответил Григорий, а потом пояснил, - но лишь я да брат Мисаил проживали в Чудовом монастыре, где до нашего ухода жил брат Варлаам, того не ведаю.
    - Хорошо, что ты сказал правду, сыне. Но меня волнует вопрос: зачем тебе, такому молодому, полному сил, понадобилось идти в такую даль, уйти из привилегированного места. Ведь слышал я, Чудов монастырь находится подле Кремля.
    - Отче, позволь объяснить тебе все. Да, я ушел из Москвы сюда, но не для того, чтобы предаться богобоязненной жизни. Есть на душе моей тоска, но о ней не хочу никому говорить. Даже иной раз самому себе боюсь в том признаться.
    - И что же за тоска тебя съедает? Говори, не бойся, если это тайна, то знай, что ни единого слова не вырвется из моих уст.
    - Я... я боюсь, отче, не могу сказать... – голос Григория дрожал, он мял вспотевшие от напряжения руки, пытаясь унять волнение, и это не ускользнуло от взора игумена, который спросил:
    - Что же за тайне такая? А?
    - Прошу, отче, не пытайте меня! – воскликнул молодой человек и бросился перед ним на колени, целуя старческую руку в знак покорности. – Прошу только, выслушай меня! Да, я сбежал из Москвы, используя паломничество как предлог для пересечения рубежей, но то, о чем я думаю, того не могу сказать тебе. Лишь одному Господу открыл я тайну, - Григорий перекрестился и снова опустил голову.
    - Встань с колен, сыне, - произнес уже более мягким тоном старик, - так уж и быть, не буду больше расспрашивать тебя ни о чем, но знай, что какая бы ни была тайна, рано или поздно она станет явью. И ты, и твои спутники могут остаться в моем монастыре, живите здесь сколько хотите.
    - Спасибо тебе большое, отче, - со слезами на глазах произнес юноша, - придет время, и я отблагодарю тебя.
    Прошло много дней. Григорий то и дело отлучался по делу, бродя в одиночестве среди многолюдных улиц Киева. Он то заходил в иконные лавки, то встречался с казаками, иной раз вел беседы с католиками, которым разрешено было не только жить на территории Литвы, но даже строить собственные церкви. Постепенно Григорий стал все больше и больше отдавать предпочтение иезуитам, нежели православным монахам, о чем незамедлительно с укором высказал ему Варлаам, когда они сидели поздно вечером за трапезой:
    - Ты, Григорий, совсем отдалился от нас. К латинянам подался, того и гляди нашу святую веру предашь да на сторону врагов перейдешь.
    Отрепьев бросил ложку на стол и так взглянул на него, что монах чуть было не подавился: такого озлобленного взгляда он никогда прежде не видел у Григория. Юноша с укором усмехнулся и ответил:
    - Учить меня собрался?
    - Не учить, а наставить на путь истинный, дабы ты не продал душу бесам.
    - Брат Варлаам прав, - воскликнул вдруг молчавший до этого Мисаил, - ты сам нас втянул в этот поход, подговаривал идти в паломничество к Иерусалиму, а теперь как только мы пересекли границу ты разом переметнулся на другую сторону. Чего тогда мы с тобой ушли, а? Зачем был нужен весь этот поход, коли мы так и не достигли цели?
    - Если ты с братом Варлаамом желаете уйти в святой Иерусалим, то можете собираться хоть сейчас. Я не держу вас подле себя.
    - Так вот оно что! Ты использовал нас, дабы сбежать из Руси? Что же ты за человек такой, а?
    - Я благодарен вам за все, что вы сделали для меня, а теперь прошу разрешения покинуть трапезу, - с этими словами Григорий встал из-за стола, резко отодвинув стул. Он был зол и на Варлаама, и на Мисаила, но не столько, сколько на себя. И зачем он согласился принять роль царевича, рискуя собственной жизнью.
    В дверях юноша столкнулся лицом к лицу с игуменом Елисеем, который важно пройдя к столу, уселся напротив монахов и проговорил:
    - Я слышал ваш разговор и хочу встать на сторону брата Григория. Не забывайте, Варлаам и Мисаил, что здесь Литва земля вольная, кто в какой вере хочет, в той и пребывает, - с этими словами старик встал и ушел, оставив обескураженных монахов одних.
    Ни Варлаам, ни Мисаил не могли понять, почему сам игумен монастыря так защищает никому неизвестного чернеца Григория, появившегося непонятно откуда и какого рода? И почему сам Григорий, до этого мечтающий о паломничестве ко Гробу Господню, вдруг изменил своего решение и переметнулся на сторону «безбожников»?
    Ночью Григорию снился сон, будто он видит отчий дом, сад возле него. Он, еще маленький, бегает как и прежде, беззаботно срывая цветы. Неподалеку стоит его мать Варвара, брат Василий да дядя Смирной-Отрепьев. Все трое грустно смотрят на него, но ничего не говорят. И какая-то тоска родилась в его груди. Он смотрит в глаза матери, которая силится улыбнуться ему, но из ее глаз текут слезы. Она простирает размашисто руки и зовет его, но Григорий не может двинуться с места, ноги его словно вросли в землю, еще влажную от утренней росы. Мама, мама, я здесь! – хочется кричать ему, но силы покидают его и он удаляется от них, таких родных ему людей. Между ними и им вдруг вырастает большая стена, и чем дальше, тем выше она становится. Он не видит уже ни матери, ни брата, ни дяди, они остались далеко, там, за большой преградой. Комок рыданий сдавил горло, Григорий хотел было закричать от страха, но его язык прилип к нёбу. Нет! Нет! Мысленно закричал он и... резко проснулся.
    Присев на кровати, молодой человек залпом выпил воды из кувшина и вытер рукавом мокрый от пота лоб. Сердце учащенно билось в груди, руки похолодели от страха. Что мог значить этот сон, чего ждать впереди! Григорий снова лег на подушку, но спать более не мог. Он нащупал висевший на груди маленький деревянный крестик, что дала когда-то его мать в детстве, и сильно сжал его. «Матушка, прости меня, - тихо произнес он, глотая катившиеся по щекам слезы, - прости меня, но иного пути у меня нет».
    Под утро, сморенный тяжелыми мыслями и рыданиями, Григорий заснул. Проснулся он от нестерпимого холода. Поеживаясь, он встал и направился к окну, рядом с которым на полочке стояла икона. Опустившись на колени, Отрепьев перекрестился и прошептал: «Господи, помоги мне разобраться, укажи путь, по которому мне суждено пройти. Все, чтобы не произошло, я готов принять, ибо пути Твои неисповедимы». Некоторое время простоя в трансе, молодой человек тяжелой поступью добрался до кровати и бессильно плюхнулся на нее. В трясущихся руках он по прежнему держал деревянный крестик – подарок матери.
    - Прости меня, матушка, что вынужден отречься от тебя перед народом, назвав родителями чужих мне людей. Но знай, в душе я никогда не отрекусь от тебя; в уголках моего сердца я по-прежнему твой сын.
    Григорий встал на ноги и тут у него закружилась голова, все предметы, бывшие в комнате, поплыли перед его взором, свет погас и он упал на холодный пол, потеряв сознание. Рука его, державшая крестик, бессильно растянулась в сторону, и подарок матери закатился в угол и упал в маленькое углубление, прогрызенное когда-то мышами.
    Сколько прошло времени: час или несколько минут? Григорий очнулся и медленно открыл глаза. Лучи солнца ярко заливали келью. Юноша присел и поморщился от боли в голове. Двумя пальцами он растер виски и пылающий лоб. Вдруг молодой человек стал что-то искать на своей шеи. Обезумев, он принялся шарить по всем углам, но так и не смог найти того, чего искал.
    - Где же крестик? Где же мой крестик? – спрашивал Григорий самого себя, испуганно озираясь по сторонам.
    Вдруг одна из его дорожных сумок с грохотом упала на пол. И от этого звука юноша вздрогнул. Неровными шагами он подошел к сумке и резко отшатнулся в сторону, крестясь при этом. Среди вещей, что он взял с собой, ярко блестел какой-то предмет. Трясущимися руками Отрепьев схватил его и глазам его предстал большой крест, весь усыпанный драгоценными камнями. Тут он вспомнил, что его передал сам архимандрит Пафнутий, готовящий его на роль царя. «Этот крест принадлежал царевичу Димитрию. Теперь он твой, царь всея Руси!» - вспомнил Григорий последние слова Пафнутия. Не долго думая, он повесил сей крест себе на шею и проговорил: «Отныне, я царь!»
    Теперь он знал, что надо делать. Собравшись в дорогу, юноша нашел игумена Елисея и сообщил, что вынужден сейчас же покинуть монастырь и идти дальше.
    - Я тебя не держу. Ты волен идти куда хочешь и когда хочешь. И скажи своим товарищам брату Варлааму и брату Мисаилу, дабы они тоже шли вместе с тобой. Трое вас пришло, трое и уйдете.
    Монахи неохотно согласились покинуть монастырь, уж больно полюбилось им это место, но спорить с игуменом они не решились, ибо тот дал понять, что держать гостей он не намерен. И снова троица двинулась в путь, пробираясь сквозь леса и поля. Шли, останавливаясь лишь на короткий отдых, затем снова продолжили путь. Григорий, следуя за товарищами, то и дело прикладывал руку к груди и ощущал холод металла, украшенный множеством самоцветов. «Я царь, - повторял он про себя одну и ту же фразу, - я царь».
    Какое-то время трое монахов прожили у князя Константина Острожского в городе Остроге. Но пробыли там лишь лето, ибо князю сразу не понравился молодой чернец, всегда тихий и задумчивый. Тогда Константин призвал к себе Варлаама и посоветовал ему как можно скорее отправиться дальше. Дабы оставить о себе хорошие воспоминания, Константин подарил Варлааму книгу.
    Ранней осенью, когда листва на деревьях только-только начала желтеть, трое монахов собрались в путь. Перед тем, как навсегда покинуть крепость князя Острожского, Григорий положил тайно, дабы никто не видел, написанное собственноручно письмо, в котором была лишь одна фраза: «Ты, князь, по несправедливости выгнал меня, ибо я есть царевич Димитрий, сын Ивана Грозного». Это письмо нашли слуги князя, когда беглый монах был уже далеко.
    Выйдя за ворота Острога, монахи вышли на большую дорогу, что петляла между холмов и остановились. Варлаам и Мисаил с грустью смотрели в лицо Горигория, словно прощались с ним навеки.
    - Так ты не пойдешь с нами в Троицкий Дерманкский монастырь? – тихо проговорил Варлаам и на его глазах навернулись слезы; ему было жаль расставаться с молодым человеком.
    - Нет, братцы. Я больше не могу жить монашеской жизнью, иные заботы ждут меня.
    - Твое право.
    - Прощай, Григорий, - отозвался Мисаил, подойдя к нему и крепко обняв его.
    - Прощайте, братья, - Григорий крепко обнял каждого, - даст Бог, может, и встретимся когда-нибудь.
    С этими словами пути их разошлись навсегда.


    0


    Ссылка на этот материал:


    • 0
    Общий балл: 0
    Проголосовало людей: 0


    Автор: Альбинуля
    Категория: Проза
    Читали: 69 (Посмотреть кто)

    Размещено: 24 октября 2015 | Просмотров: 118 | Комментариев: 0 |
    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
     
     

     



    Все материалы, публикуемые на сайте, принадлежат их авторам. При копировании материалов с сайта, обязательна ссылка на копируемый материал!
    © 2009-2018 clubnps.ru - начинающие писатели любители. Стихи о любви, рассказы.