«    Ноябрь 2018    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
 





-- Материальная помощь сайту --

--Бонус |

Сейчас на сайте:
Пользователей: 0
Отсутствуют.

Роботов: 2
YandexGooglebot

Гостей: 9
Всех: 11

Сегодня День рождения:

  •     kingone (13-го, 18 лет)
  •     sveti1311 (13-го, 36 лет)
  •     Скиф (13-го, 21 год)


  • В этом месяце празднуют (⇓)



    Последние ответы на форуме

    Стихи Мои стихи Кигель С.Б. 1945 Кигель
    Флудилка Поздравления 1668 Lusia
    Школа начинающих поэтов Выразительные средства (ШКОЛА 2) 135 KURRE
    Флудилка На кухне коммуналки 3047 Старый
    Книга предложений и вопросов Советы по улучшению клуба 489 ytix
    Книга предложений и вопросов Неполадки с сайтом? 181 Моллинезия
    Рисунки и фото Цифровая живопись 239 Lusia
    Стихи ЖИЗНЬ... 1615 NikiTA
    Стихи Вам не понравится 35 KoloTeroritaVishnev
    Рисунки и фото Как я начал рисовать 303 Кеттариец

    Рекомендуйте нас:

    Стихи о любви. Клуб начинающих писателей



    Интересное в сети




     

     

    -= Клуб начинающих писателей и художников =-


     

    Григорий Отрепьев. Главы 12 и 13


    Глава 12 «Я царь»
    В большой, тускло освещенной комнате с решетчатыми окнами и высоким сводчатым потолком, сидело трое человек: низверженный царь Фёдор Борисович, его мать и бывшая царица Мария Григорьевна, а также царевна Ксения, темноглазая дочь Годунова. Вот прошло уже несколько дней с тех пор, как их заточили в собственном доме те, кто недавно присягнул Отрепьеву. Ксения каждый раз с ужасом вспоминала тот момент, когда разъяренная толпа вместе с боярами ворвались во дворец, скрутили царю Федору руки, сорвали с него шапку Мономаха, всех их троих силком вытолкали на улицу и под хохот и брань москвичей повели в их прежний дом. Дабы они не смогли сбежать, у дверей и окон была приставлена охрана. Так их собственный дом стал тюрьмой.
    Сколько слез за это время выплакала царевна, никто не знал. Ранее веселая, полная жизни и радости девушка поникла будто цветок под порывом ветра, под глазами залегли тени, в больших карих глазах читался испуг. Отойдя от окна, девушка подошла к матери и, встав на колени, прижала заплаканное лицо к ее ногам. Мария Григорьевна ласково пригладила волосы дочери и тихо проговорила:
    - Не плачь, родная, не плачь, Ксюшенька. Все будет хорошо, дай Бог.
    - Матушка, мне страшно, - прошептала девушка, дрожа всем телом.
    Сидя в заточении, они не знали, какую расправу учинили сторонники царевича с их семьей. Не знали и того, что толпа прямо во время литургии ворвалась в храм и связала словно преступника патриарха Иова, который оставался верен Годуновым даже после смерти Бориса. Само тело мертвого царя, захороненное в Архангельском соборе, с поруганием было вынесено прочь и перезахоронено на кладбище для бедных. Имущество Годуновых и их родственников Сабуровых и Вельяминовых было взято в казну, Степан Годунов был убить в тюрьме, а остальных отправили в ссылку. Так завершилась династия Годуновых.
    Рядом с матерью Ксении стало хоть на миг, но спокойно. Перестав плакать, она и правда подумала, что их, возможно, пощадят от расправы. Но что это там за шум за дверью? Все трое вскочили на ноги и прислушались: из коридора доносились топот множества ног и нецензурная брань.
    - На кол их!
    - Ух, подлое татарское племя!
    Шум приближался. Вот послышался звук отпирающей двери. Не успели Годуновы моргнуть, как в их комнату ворвались вооруженные люди с мечами и копьями. Ксения словно в трансе не поняла, как ее, бледную, испуганную, за руки вывели в коридор и потащили к выходу. Она уже не видела, что заговорщики удавили ее мать и брата двумя подушками, а тела вынесли на улицу, провозгласив, будто Фёдор и Мария приняли яду, убив самих себя. По обычаю, тела самоубийц не отпевали, а просто без молитв и жалости закапывали точно собак за оградой кладбища.
    Так осталась Ксения Годунова одна: никого из родных у нее больше не было. Какая участь уготована ей?

    Григорий Отрепьев долгое время оставался в Туле, куда стекались к нему на поклон дворяне и бояре. Он давал целовать свою руку, тонкие белые пальцы которой были украшены перстнями удивительной красоты. Он сам царевич, молодой, статный, словно летал на крыльях: наконец-то, свершилось то, к чему он с таким упорством шел несколько лет. Москва с нетерпением ждала появления нового царя, оставалось лишь отдать приказ о вступлении в столицу, но что-то постоянно останавливало его, какое-то чувство беспокойства овладевало Григория с тех пор, как по его приказу Гаврила Пушкин и Наум Плещеев отправились с Москву с грамотой от нового государя.
    В один из погожих летний день, когда солнце ярко освещало землю своими лучами, в палаты Григория вернулись бояре Пушкин и Плещеев. С победоносным видом они сообщили о том, что дворец очищен от Годуновых и трон теперь только и дожидается истинного царя. Молодой человек, выслушав донесение, спросил:
    - А где теперь находится семья Годуновых?
    Плещеев откашлялся, видно, не решаясь говорить правду. Пушкин выпятил грудь вперед и произнес такие слова:
    - Государь, сей племя татарское уничтожено. Царица Мария вместе с Фёдором умерщвлены в собственном доме, а Ксения дожидается твоего вердикта.
    - Что? – Григорий вскочил с кресла и, весь багровый от ярости, вплотную подошел к боярину и хриплым голосом произнес. – Как так случилось, что их убили? Разве я отдавал подобный приказ?
    Пушкин и Плещеев в страхе рухнули на земь и, касаясь лбами холодного пола, проговорили в один голос:
    - Не вели казнить, государь. Мы не виноваты в их смерти.
    - Тогда кто же их убил и как? – не унимался Григорий, его руки тряслись, готовые разорвать двух преклоненных вассалов.
    - Толпа во главе с оставшимися боярами ворвалась к ним в дом и удавили двумя подушками. В живых оставили лишь Ксению да патриарха Иова, которого отправили в ссылку в дальний монастырь, как он того и желал.
    Царевич будто бы не слыша слов бояр, прохаживался по комнате, время от времени подходя к окну и всматриваясь вдаль. Сейчас вместе с радостью победы пришло чувство жалости и раскаяния в содеянном его поданными: нет, не с кровавой расправой желал он начать свое царствование. Обернувшись на бояр, которые все еще с поклоном сидели на полу, молодой человек проговорил холодным тоном:
    - Ладно, встаньте с колен. Вы не виноваты, что так получилось.
    - Велишь казнить тех, кто преступил твое слово? – спросил Наум.
    - Нет, не буду я никого казнить, довольно смертей. Я и так уже устал от крови, пора начать мирную жизнь, - махнув в сторону двери, он сказал, - идите, я отпускаю вас.
    Бояре, пятясь задом, вышли из комнаты и закрыли за собой дверь. Оставшись один, Григорий некоторое время стоял посреди комнаты, вдруг он подбежал к столу и со злости опрокинул на пол кувшин и чашу. Раздался звон разбитой о каменный пол посуды. Царевич раскидал осколки ногой, но и это не принесло облегчения, он вдруг понял, что вина за содеянное в Москве ляжет на него и ему придется за все отвечать. «Что мне делать? Что мне делать?» - спрашивал он сам себя, растирая руками виски.
    Через несколько дней, когда горечь от смертей немного улеглась, Григорий Отрепьев в окружении пышной свиты, сверкая украшениями, двинулся в столицу. Перед тем, как въехать в Москву, царевич остановился в Серпухове, где его уже ждал пышный шатер, украшенный дивной красоты шелком, внутри шатер был застлан персидскими коврами, с потолка свисали занавеси, обхваченные большими кистями, в центре стоял стол, уставленный всевозможными яствами. Поистине, такому шатру мог позавидовать сам султан Османской империи!
    С замиранием сердца Григорий, окруженный боярами, дворянами и панами, вошел в шатер, еле сдержав восторг от несказанной роскоши. Ступая сапогами по мягкому ковру, он с высоко поднятой головой прошел в центр и уселся в расписное кресло, большее походившее на трон. Две ручные обезьянки с золотыми ошейниками, сразу прыгнули на стол и взяли яблоки. Царевич обвел просторный шатер взглядом, после чего пригласил бояр, окольничих и думских дьяков к столу. Весь день они пировали, провозглашая нового царя. Вино лилось рекой, на некогда новом чистом ковре теперь виднелись темно-красные пятна, там и тут валялись огрызки и шкурки от фруктов, которые кидали обезьянки да кости, оставленные борзыми.
    Григорий пил из большой чаши, закусывая куропатками, приправленных в соусе. Он шутил и смеялся, его белые ровные зубы сверкали в довольной улыбке, глаза, некогда тусклые и мрачные, теперь светились радостным огнем. Молодой царевич окидывал взором присутствующих и думал: «Неужели сказка стала явью? Неужели я на самом деле государь всея Руси?» Он еще не до конца осознал происходящее, словно во сне он поднимал кубок один за другим, но при этом оставался трезв, в то время, как многие бояре уже лежали в повалку, опьяненные выпитым вином. Темнокожие карлики в шутовских одеяниях устраивали представления, и на потеху всем, боролись друг с другом деревянными мечами, пародируя рыцарские турниры. Глядя на представление, Григорий громко смеялся, хлопая в ладоши, его бледные щеки теперь горели ярким румянцем, на лбу выступили капельки пота. Позвонив в колокольчик, он велел слугам подать еще вина и угощений, что было немедленно исполнено. Лишь поздно вечером, когда на небе загорелись звезды, пиршество закончилось. Гости разошлись по своим палаткам, царевичу специально в шатре было выделено под альковом ложе, устеленное шелковыми подушками. Укладываясь спать, Григорий с блаженной улыбкой вспоминал прошедший день и тихо, как раньше в детстве, повторял: «Москва, Кремль, дворец».
    Торжественный въезд в столицу состоялся 20 июня 1605 года. Еще с утра улицы столицы наполнились толпой людей, вышедших в этот знаменательный день, дабы воотчию увидеть нового царя. И тут, и там людской поток заполнил все переулки, площади, рыночные ряды, матери высоко держали своих детей, приговаривая: «Смотри, мое солнышко, скоро тут проедет новый царь». Войско под командованием Петра Басманова наводила порядок на улицах, отцепляя те места, где должна была проехать царская процессия.
    Было жарко, из-за многолюдия поднялась пыль, из-за чего стало невозможно дышать. Каждый норовил пробраться в первые ряды, толкаясь и отпихиваясь, из-за чего происходили ссоры, которые прекращались гневным окриком солдат.
    Ровно в полдень по всей Москве радостно зазвонили колокола. Глашатай, вышедший на Лобное место, напыщенным громким голосом объявил о въезде царя Димитрия Ивановича. Все обратили свой взор на ворота, в которые должен был въехать новый государь всея Руси.
    Сам Григорий Отрепьев, не спеша, ехал в роскошной карете, запряженной шестеркой коней, к столице. Покачиваясь на мягком сиденье, он то и дело вздыхал, ловя ртом воздух, от переполнившего его волнения ему было немного не по себе: как знать, чего сулит будущее. А ежели найдется кто-то, кто захочет разоблачить его прямо на Лобном месте, перед толпой народа? Тогда что его ожидает: виселица, столбование, четвертование? Нет, об этом даже нельзя и думать. Враг побежден, дорога расчищена, осталось одно – крепко укрепиться на троне, дабы его потомки остались править на Руси еще многие столетия.
    Погруженный в свои тайные думы, царь даже не заметил, как остановилась карета. Его легонько в руку толкнул боярин Богдан Бельский и тихо прошептал:
    - Государь, мы приехали к стенам столицы, народ ждет тебя.
    Ни слова ни говоря, трясясь всем телом от волнения и возбуждения, Григорий вышел на свежий воздух и взглянул на голубое лазурное небо, по которому плыли маленькие облачка, рой бабочек, что сидели на цветке, вспорхнули под его ногами и улетели прочь. Он проводил их взглядом, полный решимости и надежды, словно бабочки подали ему какой-то знак. Быстрыми шагами царь подошел к ожидавшей его лошади, украшенной дорогой попоной, ее уздечки ярко переливались на солнце от множества драгоценных камней: алмазов, топазов, аметистов, изумрудов, рубинов. Сам он, новый царь Димитрий Иванович, одетый в роскошные золотые одежды, выглядел еще более красивым, еще более статным, чем раньше. На груди у него висело богатое ожерелье, на тонких пальцах сверкали всеми цветами радуги перстни, короткие каштановые волосы были причесаны назад и умащены индийскими благовониями. Легко вскочив в седло, царь поднял руку и дал знак въезжать в Москву.
    Ворота столицы распахнулись. Народ подался вперед: кто-то падал на колени и бился лбом о землю, кто-то принялся неистово креститься, отовсюду раздался детский плач – видно, малыши не выдержали духоты. Все взоры обратились на царскую процессию, не обращая внимания на одного монаха, одетого в грязную поношенную одежду. Монах пробирался ближе к выходу, желая поглядеть на нового государя, его толкали, бранили, но он, не обращая внимания, шел напролом к своей цели. «Господи, что же будет? Что же будет?» - шептал он. Никто не узнал бы в нем чернеца Варлаама, некогда ушедшего из столицы вместе с молодым монахом Гришей Отрепьевым. Но кто мог предположить, что судьбы путников так разойдутся на жизненном пути?
    - Тиши, тише, - говорили в толпе.
    - Вон, смотри, малыш, показалась процессия, - прошептала женщина своему сыну.
    И тут, на радость всем, показалась свита царя. Впереди ехала польская кавалерия, сверкая оружием; за ней следовали московские стрельцы, потом литаврщики. За ними, сверкая богато украшенной сбруёй, следовала московская конница, позади нее шли священники со своими епископами, владыками и новым провозглашенном патриархом Игнатием, бывший рязанский архиепископ, грек по крови. За всеми ними на рослом белоснежном коне, в золотых одеяниях, ехал сам царь. При его появлении все склонились в глубоком поклоне, некоторые даже принялись целовать землю под копытами его коня. Григорий Отрепьев, гордо вскинув голову, глядел на многолюдие, его довольная улыбка осветила до этого хмурое лицо, в светлых глазах загорелся радостный огонек. Проезжая мимо толпы, он вдруг мельком заметил Варлаама и вздрогнул, но тот быстро затерялся в толпе, боясь быть узнанным. «Это же Гришка Отрепьев! Как такое может быть? Он теперь царь?» - спрашивал сам себя монах, трясущимися руками пряча крест в складки одежды.
    И тут вдруг случилось нечто такое, о чем страшно было вспоминать. На ясном небе появились тучи, поднялся страшный ветер, взвив тучу пыли в воздух. Началась паника, люди стали прятаться кто куда; лошади громко заржали, пытаясь вырваться из рук конников. Конь, на котором восседал царь, поднялся на дыбы и чуть было не скинул седока, но тот крепко вцепился в гриву и смог усидеть на месте. Через несколько секунд буря стихла, снова засияло солнце, пыль улеглась на землю, но московский люд и бояре до сих пор не отошли от шокового состояния. Крестясь и приговаривая молитвы, они тихо шептались друг с другом:
    - Плохой знак. Видать, Господь не хочет принимать нового царя.
    Через несколько минут, когда торжественно загремели в бубны и литавры, народ забыл о предупреждении свыше и снова принялся приветствовать царя, который к тому времени уже подъезжал к Лобному месту. По обычаю, Григорий первым делом посетил Архангельский собор, в котором покоились Иван Грозный и его сын Федор Иванович. Под молитвы священников и звуки труб, на которых играли поляки, молодой царь приложился к образам, после чего подошел к гробу Ивана Грозного и, заплакав, громким голосом произнес:
    - О, отец мой отец, о мой брат Федор! Много зла сделали мне, когда я был еще ребенком, но благодаря Божьей помощи и святых наших, остался жив я, дабы вернуться сюда и занять по праву принадлежащий мне трон.
    Слезы лились из глаз, голос дрожал от рыданий. Стоящий неподалеку люд крестился и радостно приговаривал:
    - Смотри, наш государь плачет.
    - Оказывается, царевич-то Димитрий жив был, а мы Годуновым присягнули.
    - Теперь все будет хорошо.
    После плаканья у гроба отца, царь прошел к народу и обратился с пышной речью, которая тронула всех до слез:
    - О, народ мой! Долго ты страдал под гнетом царя несправедливо! Сколько бед, сколько несчастий выпало нам всем. Я был забыт, брошен на произвол судьбы, с ранних лет скитавший по монастырям да чужбине. Злые люди покушались на мою жизнь, преследовали меня. Много лет в безвестности провел я, голодал, замерзал. Сколько слез выплакали мои глаза, сколько раз сердце мое разрывалось от тоски, но никто не помогал мне, лишь на далекой, чужой земле, в Речи Посполитой нашел я кров и пристанище, меня, униженного, в монашеской одежде, приняли во дворце короля Сигизмунда, помогли вернуться домой. Как я могу отблагодарить их? Отныне между нашими странами будет существовать вечный мир, я открою для всех границы, остановлю кровопролитные войны, пусть все живут в мире и согласии!
    Толпа, вытирая слезы, радостно взревела. Польские музыканты заиграли на бубнах, громкие возгласы, крики, музыка – все смешалось воедино. Григорий сверху вниз смотрел на люд московский и радостно думал: «Теперь я ваш господин. Ваш повелитель!»
    К царю приблизился Богдан Бельский, который снял с себя крест, и произнес:
    - Православные! Благодарите Бога за спасение нашего солнышка, государя царя, Димитрия Ивановича. Как бы вас лихие люди не смущали, ничему не верьте. Это истинный сын царя Ивана Васильевича. В уверение я целую перед вами Животворящий крест, - с этими словами боярин приложился губами к большому, украшенному камнями кресту.
    Народ перекрестился и снова взвыл, превознося нового царя, который решил отложить венчание до встречи с инокиней Марфой, своей мнимой матерью, которая вот-вот должна вернуться в Москву.
    В этот же самый день в царском дворце состоялся пышный прием. Царь вместе с неразлучными поляками, боярами и патриархом пировали по случаю воцарения. Были розданы подарки за оказанные услуги. Петр Басманов, темноволосый, с большими карими глазами, сверкая украшениями, сидел по левую руку от молодого царя, который в этот день выпил слишком много вина, его щеки раскраснелись, громко смеясь, он велел позвать скоморохов, которые устроили шуточное представление. А на улицах Москвы народ угощался мясом, бедным были розданы деньги, повсюду гремела музыка, до глубокой ночи не стихал праздник. Так началось царствование Григория Отрепьева.

    Глава 13 «Димитрий Иванович»
    Прошло всего лишь несколько дней со дня воцарения на престол молодого государя, однако сколько событий, сколько вопросов решились за этот период! Григорий, опьяненный властью, не мог остановиться в своем неудержимом стремлении к веселью и музыке. Пиршество продолжалось и продолжалось, с утра до ночи играли литавры и гремели бубны, скоморохи, ранее преследуемые Годуновым, теперь имели свободный доступ ко дворцу, где устраивали представления с акробатическими номерами и ручными обезьянками.
    Как-то в один из дней, когда царь, раскрасневшийся от выпитого вина, предложил польскому оркестру играть еще, Петр Басманов – правая рука государя, наклонился к его уху и прошептал:
    - Негоже, царь, веселиться день и ночь, пора бы и о делах подумать.
    Григорий повернул к нему лицо, хмель сразу выветрился у него из головы, щеки снова стали бледными, в глазах читались раздражение и злоба, однако молодой человек сдержался и, широко улыбнувшись, трезвым голосом ответил:
    - Ты прав, Петр, делу время – потехи час. Мне необходимо преступить к своим обязанностям.
    Басманов был рад и в тоже время обескуражен такой прямолинейностью. Никто из ранее живущих государей не позволил бы так разговаривать с собой, а этот более того, что не высказал недовольства, так еще и согласился. Неужели он и правда не сын Грозного?
    На следующий день слуги убрали праздничный стол, артисты и музыканты были отправлены в специальные кварталы, где они и поселились, вино спрятали в кладовые. Царь, одетый в просторный гусарский костюм, быстротой и легкостью принялся решать вопросы. Первым делом государь вернул из ссылки бывших своих господ Романовых, родственников мнимой матери Нагих, не забыл он и о своем чудовом покровителе Пафнутие, которого отправили в ссылку Годуновы после бегства монахов. Романовы были встречены с большими почестями, царь вернул им наделы и сверх того, наградил богатствами из имущества родственников Годуновых – Сабуровых. Не обошли милостью государевой и Нагие. Один из них, Михаил Нагой получил боярство, чин конюшего и большие подмосковные вотчины Годуновых. Теперь, когда Григорий приблизил к себе верных людей, он запланировал день избрания нового патриарха Игнатия. Он основательно готовился к этому дню, ибо слышал, что не все священнослужители были рады такому назначению.
    Прохаживаясь по комнате, царь то и дело посматривал в окно. Он видел большие купола храмов, видел площадь, видел множество народу – вся Москва лежала у его ног! От этого зрелища у него закружилась голова. Власть, по началу такая сладкая и далекая, теперь оказалась реальностью, но радостью от обладанию ею уже не было, остались лишь воспоминания борьбы за нее да усталость.
    В дверь постучали.
    - Войдите, - крикнул Григорий и тут же уселся в кресло, сделав суровое лицо.
    Вошел один из стрелков и, поклонившись, проговорил:
    - Государь, к тебе посетитель.
    - Кто?
    - Он не представился, но сказал, что ты будешь рад встречи с ним.
    - Хорошо, проведи его в мой кабинет.
    Молодой человек встал, ему не хотелось ни заниматься делами, ни разговаривать с кем бы то ни было, однако обычаи требовали принять пришедшего и от этого никуда не деться.
    Незнакомец широким шагом вошел в кабинет, где его уже поджидал молодой царь. Поначалу их глаза пристально смотрели друг на друга, но вдруг Григорий резко вскочил и, подойдя к нему, сказал:
    - Я так рад видеть тебя, Пафнутий.
    - Эх, а я думал, ты меня не узнаешь, - проговорил хриплым голосом бывший архимандрит.
    - Садись, потолкуем.
    Они уселись друг против друга, словно представляя контраст: царь был одет в зеленый кафтан с золотыми пуговицами, на груди у него сверкало большое ожерелье, на пальцах переливались кольца, высокие сапоги украшались вышивкой из золотых нитей, лицо безусое, безбородое было смелым и решительным. Иное дело Пафнутий: исхудавший, заросший всклоченной бородой, смуглолицый, одетый в черную рясу с большим капюшоном; сложно было представить, что этот человек мог спокойно общаться с государем с глазу на глаз.
    - Ты сильно переменился за время нашей разлуки, - с долей зависти проговорил Пафнутий, разглядывая Григория с ног до головы.
    - И ты тоже. Я бы даже не узнал тебя, если бы встретил на улице.
    - Конечно. После твоего бегства из Москвы я попал в немилость к Годунову. Этот тиран сослал меня в дальний монастырь, объявив меня чуть ли ни преступником. А что я такого сделал? Лишь открыл некоему человеку правду.
    - Видишь, я сделал все, что ты сказал. А теперь, - Григорий наклонился и тихо прошептал, - я знаю тебя, Пафнутий, зачем ты здесь. Милости просишь?
    - Не милости, а справедливости. Некогда я был архимандритом Чудова монастыря, теперь же я жалкий изгнанник. Прошу, верни мне сан.
    - Благодаря тебе я царь Всея Руси, разве я могу не оплатить тебе больше, чем ты заслуживаешь? Ты не будешь больше архимандритом, это слишком низко. Ты станешь самим митрополитом Крутицким, вторым человеком после патриарха Игнатия.
    - О, государь! - Пафнутий упал на пол и принялся целовать сапоги Григория.
    Тот, глядя на него сверху вниз, сказал:
    - Встань с колен, не нужно благодарить меня, сам себя поблагодари лучше.
    Только бывший архимандрит поднялся на ноги, как в кабинет вбежал взмыленный Басманов. Он тяжело дышал, глаза его были широко раскрыты, в них читался испуг. Склонив голову, боярин проговорил громким голосом:
    - Государь, только что схватили Шуйского, который на Лобном месте рассказывал толпе, будто ты беглый монах Гришка Отрепьев, называл тебя самозванцем и расстригой, и клялся, будто настоящий царевич давно мертв.
    Пафнутий отступил на шаг, Григорий тяжело задышал, комок застрял у него в горле. Неужели, взойдя на престол, он будет тут же свергнут? Ну уж нет! Власть, данную им, он никому не отдаст.
    - Где сейчас заговорщики? – резко спросил царь.
    - Их схватили и арестовали. Что прикажешь дальше делать?
    - Казнить! – сразу же, не задумываясь, ответил Григорий, его глаза злобно блестели в тускло освещенной комнате.
    Петр смотрел на него, таким еще он его не видел: злым, жестоким, холодным, будто это был не царь Димитрий, а другой человек.
    Казнь была назначена на 23 июня. Василия Шуйского, связанного за руки, вели на плаху к Лобному месту. Московский люд еще с утра собрался на площади, дабы поглазеть на казнь боярина, говорившего непотребные слова в адрес государя. Григорий Отрепьев, стоя у окна, наблюдал за происходящим. Ему было хорошо видно, как Шуйского ставят на табурет, как надевают на шею петлю, как ему зачитывают его преступления. Царь до боли в ладонях сжал пальцы, мысли одна за другой вертелись в голове: «Что будет, если его казнят? А вдруг народ уверует в слова Шуйского после его смерти? Вдруг найдутся еще сторонники заговора, которые попытаются убрать меня? Господи, помоги мне». Молодой человек сжал руками виски, чувствуя, как в них бурлит кровь. Он не слышал, но чувствовал внутренним чутьем, как Василий Шуйский перед смертью винится в содеянном, прося прощение у царя и народа за хулу, возводимую на государя, как просить сохранить ему жизнь и более не держать зла. Думай, думай, вертелось у Григория в голове. Вдруг он резко подошел к двери, распахнул ее и крикнул: «Гонца ко мне!»
    Петля медленно затягивалась на шеи у Шуйского. Боярин, весь бледный, испуганный, шептал молитву, то и дело закрывая глаза. Он взглянул на небо и слезы выкатились из глаз, не хотелось умирать. Остались последние секунды жизни... но что это? Почему толпа закричала, почему многие принялись неистово креститься? Василий огляделся по сторонам и вдруг почувствовал, что петли нет на шеи, краем глаза увидел, как царский глашатай, развернув послание, прочитал:
    - Именем государя Всея Руси Димитрия Ивановича, по милости Божьей сохраняет жизнь боярина Василию Шуйскому, а также его братьям, заменив казнь ссылкой в пригород Галича.
    Василий не верил своим ушам: его оставляют в живых! Толпа, радостно крича, принялась восхвалят царя, а глашатай объявил, что по случаю возведения нового патриарха состоится праздничное угощение и негоже в такой знаменательный день омрачать его казнью.
    - Слава царю!
    - Слава царю!
    Люди благословляли молодого государя, их голоса разлетелись по округе и донеслись до ушей самого повелителя.

    Григорий Отрепьев вместе с Петром Басмановым парились в бане. Вдыхая ртом раскаленный пар, исходивший от углей, они обмахивались березовыми вениками, время от времени вытирая с лица катившийся пот.
    - Мочи нет, государь? – заботливо спросил боярин, видя уставшее, грустное лицо царя.
    - Нет, Петр, все хорошо, я еще попарюсь, потом пойду обольюсь холодной водой.
    Григорий лег на сосновую скамью и вспомнил тот день, когда он вот также парился в бане с Адамом Вишневецким, только тогда он был обычным слугой, который за что-то получил оплеуху. Кто знал, что именно тот случай изменит его жизнь навсегда?
    - Петр, разомни мне спину, в области лопаток.
    Басманов сильными руками принялся растирать царскую спину, гадая, почему государь в последнее время стал каким-то мрачным, задумчивым? Раньше это был веселый жизнерадостный молодой человек, лицо которого светилось в довольной улыбке? Теперь же он видел перед собой постаревшего на несколько лет мужчину, от которого не осталось того прежнего шутника и весельчака, словно царская корона и правда оказалась непосильной ношей.
    - В последнее время ты всегда мрачен, государь. Что-то случилось?
    - Нет, все хорошо, - равнодушно ответил тот.
    - Волнуешься о встречи с царицей Марией? Думаешь, она не узнает тебя?
    - Я даже не думаю об этом. Послав за ней Скопин-Шуйского, я вручил ему кое-какой подарок, при виде которого она поймет, что я истинный царевич Димитрий.
    - Ты хороший сын, царь. Однако... что тебя гнетет?
    Григорий глубоко вздохнул и сел на скамью. Все тело горело от жара, кровь стучала в висках. Вдруг молодой человек повернулся к боярину, его глаза светились радостным огнем – он снова стал прежним.
    - Скажи, Петр, - он схватил его за руку и взволнованно спросил, - скажи, где сейчас Ксения Борисовна Годунова?
    Басманов кашлянул, поняв теперь, почему столько времени царь был сам не свой. Вон оно что! Он-то думал, будто государь о делах страны думает, а оказывается все намного проще: похоть возобладала над ним!
    - Ксения пока живет во дворце.
    - Почему я до сих пор не видел ее?
    - Как и все женщины, царевна проводит время в горнице за рукоделием.
    Григорий усмехнулся и ответил:
    - Странный у нас обычай, Петр, ты не находишь: прятать женщин? Когда я жил в Польше, дамы там имели свободный доступ ко всему: они сидели за столом с мужчинами, танцевали в парах с мужчинами, веселились с мужчинами. А тут? Куда ни глянь, одни мужики да мужики кругом. Эх, как же я соскучился по женскому обществу! Сейчас же прямо веди меня к ней!
    Царь поднялся и, быстрым шагом, пройдя в другую комнату, вылил на себя ведро воды, после чего одевшись в чистый наряд, двинулся вслед за Басмановым по длинному коридору в самый дальний конец дворца, где сидела в заточении единственная оставшаяся в живых из семьи Годуновых. Петр остановился возле большой деревянной двери с кованым замком и проговорил:
    - Здесь.
    - Хорошо, - ответил царь, - жди меня возле двери и никого не пускай, никого. Даже нянечек. Ты понял?
    - Понял, - проговорил тот, зная, что хотел государь.
    Ксения сидела за вышиванием. Ее руки проворно создавали узоры, а думы были совсем о другой. Прошло немного времени с тех пор, как ее лишили отца, матери, брата – никого на свете у нее не осталось. Теперь даже свободы нет. Раньше она была веселой, жизнерадостной девушкой, сейчас же ее глаза потухли и набухли от слез, щеки ввалились, некогда румянец, озарявший лицо, заменился бледностью. Каждый день она ждала смерти, засыпая, боялась, что к ней ворвется тайный убийца и задушит ее, от этого она мучилась бессонницей, ее стали одолевать кошмары. Вскакивая от глухих рыданий, Ксения подходила к окну и, глядя в ночное небо, думала: «Матушка, братишка, заберите меня к себе, сил моих больше нет». Но судьба как назло не желала ее смерти, заставляя вновь и вновь страдать в гордом одиночестве.
    Погруженная в тяжелые думы, царевна не расслышала, как отворилась дверь. Григорий, бесшумно ступая по горнице, подошел к ней сзади, наклонившись, прошептал:
    - Рад видеть тебя, царевна Ксения Борисовна.
    Девушка вскочила от испуга и неожиданности, доска, на которой она вышивала, с грохотом упала на пол. Перед собой она увидела молодое безбородое лицо с темно-голубыми глазами под тонкими изогнутыми бровями. Ксения, прижавшись спиной к стене, прокричала:
    - Уходи, царь! Что тебе нужно от меня? Убить меня решил?
    - Что ты, голуба моя? У меня нет с собой оружия. Да и не в моих интересах убивать женщин.
    - Тогда зачем ты явился ко мне? – прокричала девушка и прикрыла лицо руками, ее тело сотрясли рыдания.
    Царь подошел к ней и, убрав руки с ее лица, долго держал их в своих. Ксения перестала плакать, однако ее все еще трясло. Она боялась взглянуть в глаза того, кто украл трон у ее семьи, кто сверг ее брата и мать. Она боялась этого человека, хотя понимала, что он ничего с ней не сделает.
    - Ты дрожишь, царевна, - ласково проговорил Григорий, его голос дрожал от возбуждения, руки крепче сжимали тонкие пальчики Ксении, - не бойся меня, я не сделаю тебе ничего плохого, только взгляни на меня, ну же, посмотри. В моем сердце нет ненависти и злобы, я лишь хочу, чтобы ты любила меня, понимаешь? – он взял ее за подбородок и приподнял голову.
    Царевна увидела его лицо: красивое, молодое, с белозубой улыбкой, и сердце у нее растаяло, она больше не могла ни сопротивляться, ни говорить. Царь скинул с себя длинную шелковую рубаху и, схватив девушку за талию, плотно прижал к себе. Сквозь одежду он почувствовал стройное молодое тело, от этого у него в висках забурлила кровь, в нем проснулись страсти. Не думая ни о чем, он поцеловал Ксению в губы, затем осыпал поцелуями ее щеки и шею. Девушка не сопротивлялась, она машинально обвила его шею руками и они вместе упали на большую кровать под зеленым альковом. Впервые в жизни Ксения познала мужчину, она не была к этому готова и потому боялась, дрожа всем телом. Григорий, страстно целуя ее, повторял одно и тоже: «Любимая моя, солнышко мое. Как же я долго ждал этого момента. Будь со мной всегда и я осушу твои слезы, мы будем всегда вместе, только ты мне нужна, больше никто. Как же я люблю тебя!»
    Петр Басманов, стоя на страже возле двери, слышал скрип кровати да стоны, доносившиеся время от времени из горницы. Ему не было стыдно за то, что царь овладел царевной, которая теперь вряд ли когда-либо выйдет замуж. Знал боярин также, что никогда государь не возьмет ее в жены, как бы ему этого не хотелось, ибо боялся за свою жизнь. Прохаживаясь туда-сюда, Басманов думал теперь лишь о том, когда закончатся любовные утехи и он будет свободен.
    В это время Ксения лежала на широкой груди Григория, который с блаженной улыбкой поглядывал в потолок, время от времени накручивая ее прядь волос на пальцы. На секунду он вспомнил Анну, которая осталась в поместье Адама Вишневецкого и которая, скорее всего, уже родила сына, его сына. Сравнивая двух женщин, молодой человек сделал выбор в пользу последней: Ксения была скованной, в ней не было той страсти, того жара, которые давала ему Анна. Вскоре царевна наскучила ему, да и красота ее, о которой все только и твердили, была явно преувеличена. Широкие брови, маленький пушок над верхней губой, темные, почти черные немного раскосые глаза делали ее молодое лицо грубоватым. Иное дело панна Марина: нежная, белокожая, с алыми губами, всегда веселая и раскованная. Нет, не будет он жениться на Ксении, оставит, конечно, во дворце как члена бывшей царской семьи, но никаких привилегий он ей не даст.
    Встав с кровати, царь быстро оделся и проговорил холодным тоном:
    - Мне нужно идти, царевна. Дела ждут. Будет время, зайду еще, - на пороге он еще раз обернулся и сказал, - ты красивая и потому понравилась мне.
    Это была еще одна ложь, но она, по крайней мере, не была губительной.
    Басманов, стоящий на страже, отступил на два шага, когда дверь наконец отворилась и из горницы вышел, широко улыбаясь, Григорий. Его молодое лицо снова стало прежним как и раньше: чуть румяным, с дерзким огоньком в темно-голубых глазах. Боярин заметил, что рубаха государя немного смята, о чем незамедлительно сказал, на что молодой человек безразлично махнул рукой и проговорил:
    - А, мне все равно. Призови лучше слуг, дабы они накрыли на стол. Я есть хочу.
    После ужина Григорий пошел отдыхать, ибо в скором времени должна состояться еще одна важная встреча, которая решит его дальнейшую судьбу.

    Приезда инокини Марфы ждал весь русский народ. К нему готовились еще с тех пор, как царь Димитрий приехал в Москву. За бывшей царицей отправился Скопин-Шуйский, получивший от государя новый придворный титул мечника, который был в обиходе в Речи Посполитой у короля Сигизмунда. Инокиня Марфа, когда за ней приехали посыльные от царя, не сразу решилась на встречу со Скопином. Она попросила обождать ее два дня, в течении которых, отказавшись от еды и воды, предавалась молитве, прося Бога подсказать ей правильное решение. Однако мечник был нетерпелив, позволив себе намекнуть инокине, что у него есть с собой секретное послание от царя на тот случай, если она не согласится ехать с ним в Москву.
    «Яд», - мелькнула в голове у Марфы. В этот момент она почувствовала себя словно зверек, загнанный в угол: и страшно, и вырваться нельзя. Наконец, собравшись с духом, она попросила мечника подождать еще полдня, после чего ему будет дан ответ.
    - Да вы уж постарайтесь побыстрее, - раздраженно проговорил Скопин-Шуйский, теребя рукоятку меча, словно желая воткнуть оружие в живот хитрой женщины.
    - Я скоро дам ответ, только потерпите, - спокойно ответила инокиня и вернулась в свою келью.
    Блуждающим взором она осмотрела темную комнату, тускло освещенную дневным светом, разглядела свое черное монашеское одеяние, бледные руки с короткими ногтями, и ей вдруг вспомнилось то время, когда она, седьмая жена Ивана Грозного, блистала в парчовых и шелковых нарядах, носила украшения с драгоценными камнями, румянила щеки и красила губы, умащала тело маслами, при ее приближении толпа падала на земь в поклоны, ее любили и уважали. Потом картина сменилась ненавистными образами Годуновых, превративших ее жизнь в ад: сначала смерть сына, потом ссылка в монастырь. Не забыла инокиня случай, когда вызванная на допрос к Борису, она видела озлобленное лицо его женушки Марии, пытавшейся выжечь ей глаза свечой. Никогда не простит она угнетателей, тиранов, чьи души обречены теперь на вечные адские муки. И именно ненависть к Годуновым и желание отомстить оставшейся в живых Ксении побудило инокиню дать положительный ответ.
    Когда она вышла из кельи, ее глаза светились дьявольским огнем. Гордо вскинув голову как раньше, она решительным тоном проговорила:
    - Я еду в Москву на встречу с сыном.
    Скопин-Шуйский склонился перед ней в низком поклоне не как перед инокиней Марфой, а как перед царицей Марией Нагой, и проводил ее в карету, запряженной шестеркой коней.
    Встреча матери и сына должна была состояться неподалеку от Москвы в селе Тайнинском, где уже был приготовлен большой царский шатер, в котором царь и царица останутся одни для переговоров. Одетый в златотканый парчовый кафтан, расшитый драгоценными камнями, сверкая украшениями изумительной работы, молодой царь в окружении преданных ему людей: Басманова, Михаила Молчанова, Василия Мосальского, Ивана Голицына и Гаврила Пушкина, ехал на встречу с матерью. Отдельной колонной шли поляки, музыканты, по другую сторону чинно вышагивали патриарх Игнатий вместе с остальными священнослужителями. Личные телохранители царя составляли иностранцы: французы, англичане, немцы и шотландцы, чьими капитанами были Жак Маржерет, Матвей Кнутсон и Альберт Вандтман. Не забыл молодой государь взять с собой заведующего канцелярией поляка Яна Бучинского, который сопровождал царя еще с самого первого похода на Русь.
    Толпа зевак уже с утра встала на обочине дороги, дабы собственными глазами увидеть долгожданную встречу инокини Марфы с сыном Димитрием.
    Григорий, сидя на рослом коне, взволнованно теребил удила, каждая минута казалась ему часом, от волнения он весь вспотел, пот струился по его лицу. Попросив платок у Петра Басманова, молодой человек вытер мокрый лоб и, тяжело вздохнув, спросил:
    - Когда же появится карета?
    - Скоро, мой государь, еще немного, - ответил всегда любезный Басманов.
    Тут вдруг тишину прервали звуки множества труб, глашатай на взмыленном коне подъехал в центр и громко объявил о приезде царицы Марии. Радостные возгласы окатили всю округу. Музыка загремела еще громче, заглушив монотонные распевания молитв. Григорий, бледный, широкими глазами всматривался вдаль, где на горизонте появилась запряженная лошадьми царская карета. Стеганув коня, он во весь опор помчался один, без охраны, к кортежу, дабы самому лично встретить мать. Инокиня, восседая у открытого окна кареты, внимательно смотрела на незнакомого ей молодого человека в царском одеянии. На какой-то момент ей вдруг и самой показалось, что это и есть ее родной сын Димитрий, которого она не видела уже много лет.
    Остановившись у большого шатра на глазах у всего народа, бывшая царица Мария Нагая, подошла к молодому царю и крепко обняла его, обливаясь слезами. Григорий, не ожидая такого проявления чувств, трижды поцеловал «мать» в щеку и, сняв шапку, пригласил ее пройти в шатер. Толпа ликовала, подбрасывая шапки, а польские музыканты продолжали играть на флейтах и бубнах.
    После яркого дневного солнца в шатре стало вдруг темно. Когда глаза привыкли к мрачному освещению, инокиня Марфа уселась в большое мягкое кресло и пристально вгляделась в лицо стоящего перед ней человека. Нет, это не ее сын, он даже и лицом не похож на Димитрия. Царь сел рядом с женщиной и спросил:
    - Тяжела ли была дорога?
    - Кто ты? – резким тоном спросила инокиня и посмотрела на него темными, злыми глазами.
    - Я царь всея Руси, матушка, - дрожащим голосом промолвил Григорий.
    - Ты не мой сын.
    - Я знаю.
    - Ха-ха, знаешь. А теперь ответь мне на вопрос: что будет, если я сейчас выйду и всему народу объявлю правду?
    - Знаю, этого-то я и боюсь. Если они дознаются, то меня, связанного по рукам, отведут на плаху и голова моя покатится по ступеням вниз, оставляя за собой кровавый след. Но я молод и не хочу умирать. Царица, я отомстил за тебя. Теперь ты снова будешь купаться в почестях и богатстве как раньше, ты забудешь слезы, я сделаю все, дабы ты была счастлива! – молодой человек говорил на одном дыхании, глаза его горели живым огоньком, на бледных щеках заиграл румянец. – Позволь мне поцеловать твою руку и назвать матерью, царица.
    Пораженная его красноречием и ясным взором прекрасных глаз, Марфа протянула руку и тот коснулся ее влажными губами в знак покорности.
    - Прошу, не разоблачай меня.
    - Я буду на твоей стороне и не скажу никому правду – это тебе моя награда за убийство подлого племени Годуновых.
    Инокиня встала и решительно направилась к выходу. Семеня за ней, Григорий откинул полог шатра и в глаза ему ударил дневной свет. На секунду зажмурившись, он увидел, как царица подняла руку и сказала:
    - О, народ московский! Я, ваша царица Мария Федоровна Нагая, подтверждаю, что ваш царь и есть мой родной сын Димитрий Иванович.
    Крики радости оглушили поляну. Все: и простой люд, и бояре, и служивые люди – все склонились в глубоком поклоне перед государем и его матерью. С гордо поднятой головой Марфа снова уселась в царскую карету, а Григорий, с непокрытой головой в знак почтения, шел во главе процессии, ведя под уздцы лошадь. Было 18 июля 1605 года.
    В столице инокине были приготовлены кельи в кремлевском Вознесенском монастыре, где ее окружали роскошь и почести. Григорий, радостный и счастливый, лично приехал в монастырь, дабы проверить: хорошо ли устроилась «мать»? Получив ее благословение, молодой государь объявил с крыльца дворца, что венчание на царство состоится 21 июля.
    Рано утром в день коронации народ, разодетый в свои лучшие наряды, столпились возле Успенского собора Кремля. Солдаты с секирами наперевес отцепили дорогу, по которой пойдет делегация царя. Народа была столько, что никто даже не замечал нищего оборванца с большим крестом на шеи. Бродяга время от времени, посматривая на небо, тихо шептал: «Господи, помоги русскому народу, помоги родной земле». То был чернец Варлаам, желающий всмотреться в лицо того, кто некогда вышагивал рядом с ним по мерзлой земле литовской как сейчас вышагивает по бархатному ковру и мраморным плитам пола дворца.
    Звук труб прорезал воздух. Наступила тишина. Глашатай, подъехав на лошади, объявил, что царь уже рядом и вскоре войдет вместе с боярами в собор. Через две минуты, как того и требовал обычай, из царского дворца в окружении вассалов шел молодой царь, одетый в золотую бархатную парчу. Все бояре были разодеты в лучшие наряды и украшены дорогими украшениями, но никто не мог превзойти в роскоши и любви к драгоценным камням Григория Отрепьева, который ради этого пригласил в Москву лучших ювелиров не только из других городов, но и стран. Итальянские, немецкие, французские украшения сверкали на его белых тонких пальцах, на груди висело удивительной красоты ожерелье, сделанное специально для сего дня итальянским ювелиром из Ниаполя. Словно солнце, светился государь белозубой улыбкой, его короткие рыжеватые волосы источали сладковатый аромат масел, которыми они были умащены. Московский люд протягивал к нему руки, благословляя на царство. Царь степенно вышагивал по расчищенной дороге, приветствуя всех взмахом руки.
    Процессия вошла в Успенский собор, где патриарх Игнатий увенчал Григория царскими регалиями – скипетром и державой. Затем он возложил на молодого царя корону, некогда заказанная Борисом Годуновым в Вене у германского императора.
    Держа в руках символы власти, Григорий дрожал. Ему еще предстояло миропомазание и причастие по православному обычаю, которые он, как католик, принять не мог. Попав в затруднительное положение, царь мысленно начал думать: что делать, дабы тебя принял русский православный народ, но при этом не задеть чувства иезуитов и панов, которые присутствовали в его свите? Но не даром же на верх был посажен грек Игнатий, тайный доброжелатель унии, по которой соединялись разные церкви. Он-то и предложил выход из ситуации: совершить миропомазание, но не брать причастия. Так оно и вышло. Все видели, как патриарх благословлял царя, как возлагал на его голову корону, и этого было достаточно: народ принял нового государя.
    После коронации государь при народе решил снова отправиться в Архангельский собор, дабы в очередной раз прикоснуться к гробам Ивана Грозного и Федора Ивановича. Поплакавшись у своего «отца», молодой человек попросил у него заступничества в правлении государством и благословении его у Бога. Бояре, бывшие при царе, видели слезы на его щеках и не могли сдержать своих, говоря между собой: «Какой любящий сын! Поистине, нам повезло с государем».
    Выйдя из собора, Григорий подал знак, желая сказать что-то. Наступила тишина, тысячи глаз устремились на него. Царь, сияя в лучах солнца золотом и драгоценными камнями, вскинул голову и проговорил зычным молодым голосом:
    - Вы все знаете, что есть два пути правления: путем тирании и путем милосердия. Я же выбрал второй – путь милосердия и справедливости. Долго наш народ блуждал в темноте, теперь же настало время зажечь свет и подняться словно птица Феникс из пепла! И я, ваш царь и государь Всея Руси, покуда жив, буду поддерживать свет нашей родины. Отныне и впредь, я объявляю среду и субботу днями, когда я лично буду принимать спрашиваемых на крыльце царского дворца, приходите все, кто нуждается в чем-либо. Далее: я ввожу запрет на публичную порку и бичевание, заменяя их выплатой штрафом, довольно жестокости! Также я запрещаю давать и получать взятки, за это будет строгое наказание не зависимо оттого, какой чин или чьим сыном окажется преступник! Вот это то, что я хотел сказать вам сегодня, в день моего венчания на царство!
    Толпа забурлила. Подбрасывая шапки и кидая монеты в ноги Григория, все закричали:
    - За здравствует царь наш! Благослови тебя Бог на долгие годы!
    - Наш царь!
    - Да здравствует наш государь Димитрий Иванович!
    Все: и простой народ, и бояре, и дворяне, и служивые склонились в низком поклоне, никто из них даже не мог подумать, что их солнцу недолго предстояло сиять на престоле.


    0


    Ссылка на этот материал:


    • 0
    Общий балл: 0
    Проголосовало людей: 0


    Автор: Альбинуля
    Категория: Проза
    Читали: 42 (Посмотреть кто)

    Размещено: 26 октября 2015 | Просмотров: 57 | Комментариев: 0 |
    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
     
     

     



    Все материалы, публикуемые на сайте, принадлежат их авторам. При копировании материалов с сайта, обязательна ссылка на копируемый материал!
    © 2009-2018 clubnps.ru - начинающие писатели любители. Стихи о любви, рассказы.