«    Июль 2018    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
 





-- Материальная помощь сайту --

--Бонус | Партнеры--



Сейчас на сайте:
Пользователей: 2
Chel Filosofix

Роботов: 2
YandexGooglebot

Гостей: 26
Всех: 30

Сегодня День рождения:

  •     Eroshkun (16-го, 20 лет)
  •     gellety (16-го, 31 год)
  •     Gr0m1990 (16-го, 28 лет)
  •     Lileslava (16-го, 20 лет)
  •     Дмитрий Гаев (16-го, 25 лет)
  •     темненькая (16-го, 25 лет)


  • В этом месяце празднуют (⇓)



    Последние ответы на форуме

    Дискуссии О культуре общения 101 Герман Бор
    Стихи молчание - не всегда золото 250 Filosofix
    Стихи Мои стихи Кигель С.Б. 1862 Кигель
    Флудилка Время колокольчиков 198 Герман Бор
    Флудилка Курилка 1954 Герман Бор
    Обсуждение вопросов среди редакторов сайта Рабочие вопросы 517 Моллинезия
    Флудилка Поздравления 1635 Герман Бор
    Стихи ЖИЗНЬ... 1600 Lusia
    Организационные вопросы Заявки на повышение 775 Моллинезия
    Литература Чтение - вот лучшее учение 139 Lusia

    Рекомендуйте нас:

    Стихи о любви. Клуб начинающих писателей



    Интересное в сети




     

     

    -= Клуб начинающих писателей и художников =-


     

    Григорий Отрепьев. Главы 14 и 15

    Глава 14 «Власть и роскошь»
    В келье Чудова монастыря было темно, лишь тусклый свет лампады освещал каменные стены, на которых висели иконы с изображением святых. За столом склонил голову старец, его глаза под густыми седыми бровями были тусклыми и уставшими, лоб прорезали множество морщин. Подле него на скамье сидел мужчина средних лет в дорожном пыльном плаще, его лицо в отличии от лица старика было злым и суровым. Он сжал губы, силясь что-то сказать, но не решаясь. Старик сам нарушил эту гнетущую тишину:
    - Зачем пришел, Смирной?
    - Отец, послушай, - это был дядя Григория, Смирной-Отрепьев, - послушай внимательно. Теперь, когда на престоле сидит наш Гришенька, я не побоюсь высказать тебе то, о чем не решался ранее.
    - Я слушаю тебя.
    - Это ты, ты помог ему бежать от расправы, ты нашел ему попутчиков, с которыми он пересек границу, ты сам-то понимаешь, что невольно оказался соучастником страшного заговора? Враги Годунова использовали Гришку в своих корыстных целях: они убили царевича Федора вместе с материю Марией Григорьевной, они надругались над их телами, они надругались также над прахом Бориса, перезахоронив его на кладбище для бедных, хотя совсем недавно сами валялись у его ног. Теперь же престол занял мой племянник, не имеющий никакого отношения к царской семье. Он отрекся от своей родной матери, от нас всех, называя родителями чужих людей. Варвара живет с Васей в нищете, не надеясь на помощь, а ее старший сын восседает в царских палатах, носит золотые одежды, ест каждый день мясо, устраивает пиры с музыкой и танцами! Вот что я вижу, отец!
    - Что же ты за человек, Смирной, - с грустью проговорил Замятни, - на родного племянника возводишь хулу, хотя он не дал приказа схватить всех нас, как поступил бы любой другой на его месте. Ты всегда ненавидел Гришу, но за что?
    - Не говори, о чем тебе не ведомо, отец. После смерти Богдана я воспитывал его словно сына, я делал все, чтобы он ни в чем не нуждался. А теперь, когда Гришка с помощью поганых латинян, поляков и предателей надел шапку Мономаха, я стал плохим.
    - Чего ты от меня-то хочешь? – устало возразил старик. – Если ты надумал разоблачить его при всем народе, то я умываю руки и отказываюсь от тебя.
    - Мне уже все равно. Не ради себя, а ради нашей страны я готов пожертвовать собственной жизнью, дабы зараза не распространилась дальше. Я прямо сейчас иду во дворец и пусть меня убьют, но я выскажу правду!
    Смирной резко поднялся на ноги и зашагал к выходу. У порога он остановился и обернулся, взглянув на отца, который все также продолжал сидеть за столом. Замятни вытер рукавом слезы и с мольбой в голосе проговорил:
    - Не делай этого, сын мой. Если ты скажешь правду, нашего Гришеньку казнят. Прошу тебя, Смирной, не ходи во дворец.
    - Я долго слушал твои наставления, отец. Пришла пора и мне сделать то, что хочу я, - с этими словами он покинул келью и, пройдя через длинный коридор, очутился на свежем воздухе.
    Вдохнув полной грудью горячий летний воздух, мужчина взглянул на крышу дворца и, прищурившись, направился туда.

    - Где царь?
    - Где государь?
    Толпа бояр бегала по дворцу, заглядывая в каждую комнату, ища Димитрия Ивановича, но его нигде не было.
    - Как же так, - спрашивали они друг друга, - почему государь один убегает за пределы царских палат? Почему не спит после обеда?
    Служа еще Годунову, никто не мог смириться с новыми порядками, который Григорий ввел в обиход, не спрашивая ни чьего разрешения. Первое, что он нарушал, так это этикет, по которому царь обязан всегда степенно, в окружении охраны, ходить даже по дворцу; второе – молодой царь не спал после обеда, что было в диковинку чопорным боярам. Теперь они были вынуждены искать государя по всему дворцу. Лишь один служка, маленький юркий мальчик, с поклоном приблизился к ним и сказал:
    - Так наш государь Димитрий Иванович сейчас на конюшне, выбирает резвую лошадь, а вместе с ним Петр Басманов.
    - О, Боже! – воскликнул один из бояр, высокий седовласый мужчина. – Где это видано, чтобы царь один ездил куда-либо?
    - Успокойся, Богдан Михайлович, наш государь еще совсем молод, вот и не сидится ему на месте. Вспомни себя в двадцать лет, - проговорил другой, молодой безусый парень в дорогом бархатном кафтане.
    - Цыц, ты, сосунок! – огрызнулся боярин. – И ты туда же!
    - Я-то что? Была бы моя воля, сам бы и день и ночь скакал на резвом коне.
    Остальные бояре дружно рассмеялись. Богдан Михайлович, побагровел от злости, и сквозь зубы проговорил:
    - Ладно, хватит языками молоть! Пойдем к царской конюшне, остановим государя.
    В это время, в тени многовековых деревьев с толстыми корнями и могучими ветвями, Григорий гладил гнедого молодого жеребца, чья грива была коротко подстрижена. Жеребец, играя селезенкой, то и дело рыл копытом землю, норовясь сбежать от хозяина.
    - Ну же, тише, тише, мой хороший, - ласково говорил молодой человек, с любовью и нежностью поглаживая животное по шелковистой спине.
    Жеребец, чувствую доброту хозяина, нюхнул его в лицо.
    - Я тебя тоже люблю, - ответил на ласку Григорий и погладил его по морде.
    Басманов с умилением глядел на сцену хозяина и лошади, и не мог скрыть чувства восхищения: еще никто так не возился с конями, как это делал царь, одетый в шелковые шаровары и простую хлопковую рубаху, украшенную разве что вышивкой на воротнике.
    - Государь, ты так любишь лошадей. Признаться, я не видел человека, который был бы так привязан к этим животным.
    Молодой человек повернул к нему свое лицо, немного загорелое от солнца, и ответил:
    - С раннего детства меня влекло к лошадям. Теперь же я могу удовлетворить свою любовь к ним. Мне так нравится возиться с ними. Они ведь умные животные и все понимают. Правда ведь, Черныш? – Григорий снова обратился к жеребцу. – Скажи, ты тоже меня любишь?
    Черныш, словно понимая слова хозяина, вскинул голову и издал хриплый звук. Молодой человек громко рассмеялся и, потрепав его по холке, сказал:
    - Я знаю, что ты меня понимаешь.
    Вдруг послышались голоса. Басманов поглядел в сторону дворца и, присвистнув, воскликнул:
    - Гляди, царь, тебя ищут.
    - А, ну их. Надоели они мне все, - Григорий махнул рукой и с легкостью вскочил в седло. Черныш, почувствовав тяжесть седока, весело заржал и подпрыгнул на месте.
    - Ну что, Петр, готов отправиться со мной на прогулку по городу? – веселым голосом спросил молодой человек и задорно подбоченился.
    - Только если ты, государь, не будешь нестись с такой скоростью как в прошлый раз, - ответил Петр и сел на лошадь.
    Остановившись возле ошеломленных бояр, царь воскликнул:
    - Не ищите меня. Я поеду покатаюсь, - потом, повернувшись к Басманову, ответил, - поехали!
    Два всадника, взвив тучу пыли, понеслись прочь из царского дворца по направлению к рыночным рядам. Легкий ветерок дул в лицо, солнце ярко освещало землю. Без головного убора, в легкой рубахе, молодой царь летел на коне по московским улицам, его раскрасневшее лицо озаряла улыбка да озорный блеск голубых глаз. Подъехав к базарному ряду, он спрыгнул с жеребца и повел его под уздцы мимо торговых рядов, откуда доносились громкие голоса продавцов, созывающих покупателей. Петр Басманов шел чуть позади государя, он знал, для чего они здесь – недаром Григорий приблизил к себе Молчанова, известного тем, что тот был сводником и знал всех красивых девиц и женщин Москвы, которых постоянно приводили в баню к царю.
    Народ столпился на обочине, радостные оттого, что смогли вблизи увидеть молодого государя, который приветливо махал всем рукой и выкрикивал приветствие. Не забыл он подойти к маленькому мальчику, стоящего рядом с пожилым человеком, должно быть, дедушкой. Григорий наклонился и легонько пощекотал малыша за щеку, тот удивленно раскрыл глазенки, а потом весело рассмеялся.
    - Славный мальчик, - сказал царь и пошел дальше.
    Люди протягивали руки в знак благословения. Димитрий Иванович запросто подходил к кому-нибудь, забывая о царском величии, и начинал разговор. Вскоре толпа, бросив работу, окружила его вместе с Басмановым дабы потолковать о том о сем. Царь охотно соглашался на беседу, даже не заметив человека в дорожном плаще, который то и дело норовил подойти к нему, но его отпихивали назад. Григорий обвел взглядом собравшихся и невольно заметил его – своего родного дядю Смирного. Комок подступил к горлу, лицо стало белее мела, на глаза навернулись слезы: какое-то странное чувство овладело им, когда его взгляд встретился со взглядом дяди. Смирной тоже оставался стоять на месте, словно его ноги вросли в землю. Поначалу ему хотелось крикнуть настоящее имя того, кто носил царскую корону, и не мог, что-то останавливало его от разоблачения племянника: то ли страх за жизнь Григория, то ли за проклятия Замятни, которые в этом случае обрушатся на него.
    К царю подошел Петр и, взглянув ему в лицо, тихо спросил:
    - Что с тобой, государь? Тебе плохо?
    Молодой человек словно очнулся ото сна при звуки голоса преданного вассала и еще раз окинул взором толпу: Смирного нигде не было. «Показалось», - радостно подумал он, а вслух сказал:
    - Поедим назад, Петр, становится жарко, мне голову напекло.
    - Хорошо, государь, поехали.
    - Когда вернемся, скажи слугам, дабы они приготовили ванну и чистые одежды, только прикажи, чтобы вода была прохладная, а не как в прошлый раз.
    - Все, что велишь, царь, исполню, - Басманов приложил ладонь к груди и склонил голову.
    Когда они уже миновали базарный ряд, несколько молодых девиц, прячась от хитрых взоров мужчин, пристально смотрели на ехавшего на рослом жеребце царя и тихо переговаривались, пораженные его гордой статью и красивым лицом.
    - Смотри, какой он красавец!
    - Он такой белокожий и стройный!
    - Просто загляденье!
    Девушки посмеивались, любуясь Григорием, но они и не знали, что его взор уже давно их приметил. Его губы растянулись в довольной улыбке, он указал рукой в сторону девушек и на ухо сказал Басманову:
    - Гляди, Петр, какие красивые девушки! Желаю, чтобы сегодня вечером в бане они услаждали мой взор.
    - Рискованно, государь, о тебе и так ходят слухи как о первом развратнике.
    - Молчи ты! – тихо прикрикнул молодой человек. – Знаю я о всех этих слухах, да мне все равно. Я царь и никто не смеет указывать мне, что делать, а что нет.
    - Согласен, государь. Ты царь.
    - То-то же! – Григорий погрозил указательным пальцем и дернул поводья, Черныш, взметнув тучу пыли, понесся в сторону царского дворца.
    Царь с закрытыми глазами нежился в ванне, запах душистого мыла смешался со сладким запахом масла, которым ему умастили волосы. Слуги уже приготовили для него парадную одежду, в которой ему еще предстояло встретиться с боярами на совете. Они не были довольны последним его решением, когда он объявил, что с этого момента боярское собрание будет называться Сенат, а не Дума. Желая европейзировать русское общество, молодой царь не замечал пропасть между ним и вассалами, которая с каждым разом все расширялась и расширялась.
    Дабы прогнать мысли о заботах, Григорий пригласил посидеть с собой чернокожего карлика, привезенного из страны Магриба, который услаждал царский слух нежной музыкой на флейте. Григорий глубоко вздохнул и, откинув голову на край ванны, снова закрыл глаза и принялся наслаждаться этим мгновением, вдали от забот и хлопот, через час придут бояре, а пока что есть время вот так просто лежать в чистой воде и ласкать слух чудесной музыкой, звучащей лишь по одному его взмахом руки. Карлик закончил первую мелодию и положил флейту на колени, боясь заиграть снова без царского позволения. Григорий взглянул на него и, махнув рукой, проговорил:
    - Играй еще.
    Снова зазвучала музыка. Молодой царь погрузился в свои думы, которые он не решался открыть никому, даже безмерно преданному Басманову. Вот пронеслась у него картина, когда он после коронации принимал в большой зале послов из разных стран. К нему с поклоном приехали персы, индусы, греки, киприоты, арабы, англичане, немцы, французы, итальянцы, испанцы, жители Северной Африки. Все они приносили дары, которые складывали у его ног. Вот посол царя индусов положил у трона парчовые ткани удивительной красоты, драгоценную шкатулку из слоновой кости, драгоценные масла черного дерева и сандала, несколько рабов на цепях привели рычащих пантер – этих прекрасных грациозных кошек, чьи глаза злобно блестели желтым огнем, другой раб нес на плече маленькую обезьянку, которая то и дело норовилась укусить его за палец.
    А вот дары от персидского правителя, чьи слуги принесли большие ковры ручной работы, шелковые одежды, украшенные большим жемчугом, перстни с драгоценными камнями, большие серебряные кубки и попугаев в золотых клетках.
    Греки и киприоты положили к его ногам амфоры с маслами для умащения тела, редкие сорта вин, оливки и маслины, мраморные статуи. Арабы подарили ткани, масляные духи в золотых флаконах, шкатулки, полные драгоценных камней. Жители Магриба удивили тем, что в подарок царю привели несколько карликов-музыкантов, превосходно играющих на музыкальных инструментах, а также живые деревья в больших плошках, источающих благоухающих аромат мирры.
    Не менее роскошными подарками отличились европейцы: золотая утварь, ювелирные работы, большой глобус, подзорная труба в серебряной шкатулке, пушистые коты редкой породы, ткани, часы, картины – все это преподносилось ему, царю Всея Руси.
    Глядя на растущую гору подарков, Григорий еле сдержался от восторженного крика. Никогда прежде не видел он таких диковинок, такой красоты. Он изо всех сил старался выглядеть важным и чопорным, но когда послы ушли, молодой человек вскочил с трона и бросился к подаркам, перебирая то струящиеся ткани, то примеряя дорогие украшения. Царь радовался словно ребенок, которому, наконец-то, подарили желанную игрушку.
    Но прошло время. Радость от обладания власти и богатства сменились разочарованием и усталостью. Лишь находясь в одиночестве, Григорий мог дать волю слезам. Он плакал от отчаяния, от того, что не в силах изменить впитанные с материнским молоком старые традиции, плакал по своей молодости. Ему ли, которому совсем недавно исполнилось двадцать четыре года, сидеть целыми днями за столом с чопорными боярами, играть роль важного государя, степенно ходить по коридорам дворца в сопровождении стражи, когда ему хотелось вырваться на волю и верхом на коне помчаться на простор, чтобы сильный ветер бил в лицо, играя волосами, чтобы уставшим вернуться домой и, немного передохнув, посидеть где-нибудь под кронами деревьев с книгой в руках?
    Все чаще и чаще уединялся Григорий в дворцовой библиотеке. Бродя между полок с летописями, он брал какую-либо книгу по истории и с упоением перечитывал ее снова и снова. Любил он истории о жизни царей прошлого, невольно сравнивая себя с Александром Македонским, Навуходоносором, Юлием Цезарем, Киром Великим, Крезом. Не желая уступать им ни в знатности, ни в величии, молодой царь решил превзойти их всех, дабы стать царем всех царей. Вот почему он направил особое письмо папе римскому с требованием дать ему титул императора.
    Однажды, находясь в кабинете со своим личным секретарем Яном Бучинским, Григорий высказал ему свои замыслы:
    - Желаю я, дабы во всей Европе величали меня не как князя московского, но как императора Руси!
    Бучинский взглянул на него и усмехнулся. Что двигало этим молодым человеком, который только взойдя на престол, позабыл об обещании, данное им в Речи Посполитой?
    - Ты, государь немного поторопился.
    - Что ты имеешь ввиду, Ян?
    - Прежде титула императора тебе необходимо выполнить ряд условий, которые ты пообещал королю Сигизмунду. Первое: выплатить долги; второе: отдать Северскую землю Польше; третье: ввести на Руси католическую веру. Что из трех ты успел сделать?
    На этом молодой царь лишь пожал плечами и глубоко вздохнул.
    - Правильно, ничего, - высказал за него Бучинский, - и ты хочешь, чтобы тебе присвоили императорский титул?!
    - Я отправлю в скором времени ту сумму, которую я задолжал королю и Юрию Мнишеку, и даже более того, приготовил для них подарки, стоящие целое состояние. Ты думаешь, этого недостаточно?
    - А вера, а передача земель?
    - Я не могу так быстро решать сие вопросы, сам знаешь, как шатко мое положение. Не успел я поймать одних заговорщиков, как тут же объявились другие. Пока это вершина айсберга, а сколько недовольных среди бояр? Многие и так ненавидят меня за то, что я ношу польские наряды, за то, что люблю музыку более молитв, за то, что не разрешаю кропить себя святой водой, за то, что превозношу европейский уклад жизни над русским. Если я прикажу отдать земли или же перекрестить всех в католичество, меня отдадут на растерзание толпы. Вот чего я боюсь. И если я умру, то умрете и вы все.
    Царь замолк и сел в кресло. Его лицо было серым, под глазами появились мешки, молодой лоб прорезали несколько морщин, словно он постарел на несколько лет. Таким еще Ян Бучинский его не видел и какая-то жалость родилась в нем к этому уставшему, несчастному человеку, который попал в капкан,поставленный им самим. Секретарь соглашался с мнением царя, но также он знал, что невыполнение обещаний перед Речью Посполитой может обернуться для Руси кровавым началом, ведь недаром Сигизмунд присылал письма одно за другим, в которых требовал немедленного погашения долга и многое другое. Царя разрывали на части: с одной стороны бояре, с другой – поляки и иезуиты. Не зная, что делать, Григорий просил каждый раз повременить, но шли дни, недели, а положение не менялось. В скором времени должны прибыть послы от Юрия Мнишека, требовавшего от будущего зятя миллионы золотых да пограничные земли для младшей дочери.
    Молодой человек поднял глаза на Бучинского и спросил:
    - Что мне делать? Я устал.
    - Вести переговоры, откладывая обязанности на тот момент, когда состоится свадьба между тобой и панной Мариной.
    Таким образом секретарь в очередной раз обнадежил царя.
    Погруженный в думы, умиренный мелодичной музыкой, Григорий не заметил, как заснул. Его разбудил Басманов, трясущий его за плечи.
    - Государь, проснись, вода уже холодная.
    Молодой человек резко открыл глаза и от неожиданности чуть не глотнул воду. Он взволнованно осмотрелся по сторонам, гадая, где же находится.
    - Что произошло? – дрожащим от холода голосом спросил он.
    - Ты заснул, царь. Я пришел к тебе, дабы сообщить, что бояре уже собрались и ждут тебя.
    - Ладно... я сейчас, - Григорий потянулся и сказал, - подай мне полотенце, Петр.
    Одевшись в чистую атласную рубаху, поверх которой накинув бархатный кафтан с золотыми бусинами, царь быстрым шагом пошел вниз, в тронный зал. При его появлении все встали и низко склонились в поклоне. Григорий, молодой, статный, легкой походкой вбежал на ступени и сел на трон, гордо взглянув на бояр. По правую руку от него сел патриарх Игнатий, прочитавший перед началом собрания молитву. Когда он закончил, царь собрался с мыслями и заговорил ровным голосом, поражая всех своим красноречием:
    - Уважаемые бояре, я рад видеть вас в добром здравии, вы – моя опора на царствование, без вас я, ваш царь Димитрий Иванович, не смог бы решить многие вопросы. Сейчас наше государство переживает смутные времена, с одной стороны нас разъедают внутренние конфликты, а с другой – внешние враги. Но с Божьей помощью я вступил на родительский престол и сделаю все, дабы оградить нас от всяких бед. Некогда давным-давно жил на свете царь, превосходивший мудростью любого мудреца, он был милостив к своим поданным, всегда помогал страждующим. Но, более того, этот царь укрепил свое государство и расширил его пределы. Имя этого правителя было Соломон. А я, подобно ему, заручившись Божьей помощью, поднимусь над всеми королями и императорами Европы, я заставлю трепетать турецкого султана, отправив свое войско на войну против неверных турок, я освобожу Святой Иерусалим от власти полумесяца, дабы пролить христианский свет на земли Палестины! – его глаза блестели радостным огнем, голос стал высоким и зычным, все присутствующие слушали его речь, боясь упустить хоть одно слово.
    Григорий не был идеальным красавцем, но обладал неким гипнотизмом, заставляющего трепетать перед ним всех, кто его видел. Он поражал бояр образованностью и познаниям в истории, каждый раз, начиная речь, молодой царь приводил в пример жизнь различных народов, рассказывал о судьбах правителей прошлого, на время он забывался, углубляясь в историю все дальше и дальше, но время шло и нужно было решать насущные вопросы здесь и сейчас. Единственный, кто мог прервать речь государя, был Басманов. Но сегодня и он с удовольствием слушал рассказы о древних царях.
    - Словно вавилонский царь Навоходоносор, который покорил Ассирию и разрушил ее главный город Ниневию, я сокрушу османов и верну Константинополь Византии. Словно персидский правитель Кир Великий, я раздвину пределы Руси на западе, востоке и юге, дабы все народы склонились перед нами! Довольно нам быть униженными и обездоленными! С этого момента я объявляю себя императором. Никто больше не посмеет назвать меня князем московским, тем самым унизив меня. Я – император Димитрий Иванович, правитель Руси, возглавлю поход на мусульман, а после этого все короли Европы сами склонятся передо мной. Своим величием я превзойду всех правителей, став царем царей! Моя власть будет простираться на столькие земли, что позавидовал бы сам Александр Македонский.
    Бояре сидели потупив головы, в очередной раз выслушивая хвастливые мечты молодого государя. Они понимали, что Димитрий Иванович пока еще не покорил маленькую Татарию в Поволжье, а хочет идти войной на Османскую империю, султан которой в данный момент являлся правителем всего Востока, сокрушить которого не могла ни одна европейская армия. Единственное, в чем они соглашались с царем, так это принятие титула императора, что влекло за собой последующее уважение со стороны королей Европы, считающих до сих пор русский народ жалкими дикарями безбожниками.
    После долгой поучительной речи, Григорий приступил к насущным вопросам, которые обязан был решить вместе с боярами.
    - Первое: я, ваш царь, удваиваю жалованье служивым людям, рискующих собственной жизнью ради моей безопасности.
    Второе: приказываю сделать в ближайшее время опись монастырских владений, отобрав все лишнее. Негоже божьим людям уподобляться мирянам.
    Послышался шум негодования. Кое-кто даже проговорил, что царь навлекает на себя гнев Божий, разоряя монастыри. Григорий грозно окинул взором собравшихся, затем перевел взгляд на патриарха Игнатия и дал тому знак говорить. Игнатий встал и поднял руку, все замолчали, тогда он сказал одну лишь фразу, после которой никто не возражал против царского веления:
    - О, люди добрые! Царь наш батюшка самим Богом послан к нам, грешным, дабы вершить дела справедливые! Вы же по незнанию отклоняете замыслы помазанника Божьего, тем самым навлекая на себя еще больший грех. Не ради себя, но ради истинного православия хочет пустить царь наш государь владения монастырские. Не на словах, а на деле встать на защиту нашей веры. Разве этого не достаточно, дабы принять слово царское?
    Патриарх замолчал и сел на место, сыграв в очередной раз свою роль. Бояре после этого побоялись возражать, ибо царское величие, перед которым они трепетали, было непоколебимым и исполнено божьей волей.
    - Вы все согласны со словом нашего патриарха? – воскликнул ободренный Григорий.
    - Да, - в один голос произнесли бояре, хотя в душе у них зародилось подозрение в истинности Игнатия.
    Басманов преподнес кубок с водой царю. Тот залпом его осушил, после чего продолжил:
    - Я, ваш царь Димитрий Иванович, открываю границы для въезда иностранцев, а также поддерживаю детей бояр и дворян, которые хотят учиться заграницей. Более того, я велю построить в центре Москвы первую Академию, в которой будут учиться все желающие.
    И снова пронесся шум негодования, только теперь патриарх Игнатий ничем не мог помочь. Бояре старой закалки, скрепя сердцем, принимали любовь царя ко всему заморскому, молча перенося обиды, когда тот разгуливал в польском гусарском платье, но вот строение Академии, в которой будут преподавать учителя-иностранцы, им никак не хотелось. Они боялись, что такими темпами Русь потеряет свои обычаи и станет европейской страной с новыми порядками. На их недовольные возгласы ответил один из сидящих до этого смирно молодой юноша, Иван Хворостинин, немногим моложе самого царя:
    - А я думаю, что открытые Академии пойдет на пользу нашему народу!
    Все взоры, в том числе и царя, обратились к говорящему. Это был молодой человек с красивым, нежным лицом. Не смотря на возраст, он держался довольно гордо, даже высокомерно, то и дело поглядывая на государя.
    - Ну-ну, речи-то такие не заводи! Поди молоко еще с губ не просохло, - ответил ему один седовласый боярин с большими крупными руками.
    Иван усмехнулся и проговорил:
    - Ум измеряется не количеством лет. Можно и в двадцать быть мудрецом, и в пятьдесят оставаться дураком. Я это к чему говорю. Наш милостивый государь Димитрий Иванович еще совсем молод, но уже успел повидать другие страны, пообщаться с иноземными людьми. Уж он-то знает, как живут иные народы в отличии от нас, которые кроме Москвы ничего да не видели на свете. Негоже народу нашему целый век в заперти сидеть, пора уже и на мир взглянуть, и себя показать.
    Его речь поддержали остальные молодые бояре и дворяне, радостно загалдев в знак согласия. Димитрий Иванович мог в очередной раз праздновать победу: воля старых бояр была сломлена мнением молодых.
    После собрания все разошлись по домам. Недавно вернувшийся по приказу царя Василий Шуйский снова замыслил что-то неладное. То и дело посматривая в сторону государя, он твердил себе под нос: «Придет время и тебя посадят на кол, подлый еретик!»
    Не зная истинных мыслей вассалов, Григорий устало потянулся и скинул царский кафтан, слишком тяжелый для носки. Переодевшись в гусарское платье зеленого цвета, он один без охраны отправился во внутренний двор, где паслись дойные козы. Там он остановился, явно кого-то поджидая. И вот его глаза вдруг загорелись, когда вдалеке показался белый платочек среди зеленых деревьев, маленькая сгорбленная фигурка пожилой женщины, склоненной над работой завладела всем его сознанием. Легким шагом царь чуть ли ни бегом направился к старушке, которая при виде его встала со скамьи и низко поклонилась.
    - Рада видеть тебя в здравии, государь, - проговорила она, стесняясь своего грязного фартука, о который вытирала руки.
    Григорий улыбнулся и, по-воровски осмотревшись по сторонам, достал из-за пазухи спрятанный мешочек и проговорил:
    - Матушка, я слышал, ты когда-то жила в Галиче.
    - Да, мой милый, я родом из Галича, там остались мои родные.
    Молодой человек слегка улыбнулся и сказал:
    - Я хочу отпустить тебя домой на несколько дней, дабы ты повидалась с родными, но у меня есть к тебе просьба. Исполнишь?
    - Конечно, все что скажешь, сделаю.
    Григорий на секунду закрыл глаза, едва сдерживая слезы, комок рыданий сдавил горло. Наконец, собравшись с силами, он взглянул на старушку сверху вниз и прошептал:
    - Найди в Галиче семью Отрепьевых. Из них про дом Варвары Отрепьевой, вдовы Богдана, матери двух сыновей Юрия и Василия. Передай тайно ей вот этот мешочек, только прошу, сделай все, чтобы никто ничего не видел. Это мой приказ тебе.
    Старушка поклонилась и, поцеловав его руку, ответила:
    - Не волнуйся, государь, я сделаю, что ты мне сказал. Будь спокоен.
    - Я надеюсь на тебя, - с этими словами Григорий развернулся и бегом покинул внутренний двор, боясь, что его кто-то может заметить.

    Варвара сидела подле корыта с водой и оттирала от гари большой горшок, в котором ежедневно варила кашу. Что за жизнь у нее? Поначалу пьянство и гибель супруга Богдана, потом бегство старшего сына из Руси и вступление в Речь Посполитую, затем последовал удар, которого никто не ожидал: Григорий объявил себя царевичем Димитрием, сына Ивана Грозного, пошел войной на Годунова, сокрушив неприятеля, потом после воцарения принял инокиню Марфу своей матерью, а ей родной, ничего не осталось. Недавно у нее бывал Смирной, приехавший из Москвы. Весь вечер они коротали за длительной беседой, в которой Смирной обличал ее сына, называя самозванцем и негодяем. Сердце женщины разрывалось на части: умом она соглашалась с родственником, но душа ее тосковала по любимому сыну, которого она никогда не осмелилась бы осудить.
    - Вот, что твой сын наделал! – кричал Смирной, стуча кулаком по столу. – Тебя, родную мать, забыл он. Чужих людей назвал своими родными!
    - Ну что ты кричишь, - спокойно ответила ему Варвара, - пусть хоть кто-то из нашей семьи живет в роскоши и ни в чем не нуждается. Я рада за Гришеньку.
    Смирной зло выругался и проговорил:
    - Дура ты, баба.
    - Может быть, но не забывай, что он мой родной сын и кем бы он не был, для меня нет человека любимее, чем он. Не забывай, Гриша твой родной племянник, негоже в моем доме вести такие речи.
    - Ха, племянник, - мужчина усмехнулся, желая скрыть катившиеся по его щекам слезы.
    Его гложела обида: почему за все время царь ни разу, хотя бы тайком, не передал что-нибудь в помощью своей матери, хотя бы горсть золотых монет на нужды? Почему он, его родной дядя, вынужден скрываться в монастырях, переходя с одного места в другое? Почему его родной брат Василий никак не женится на любимой девушке, не имея средств сыграть свадьбу, в то время, как Григорий уже готовит новый дворец для себя и своей будущей супруге, посылая с гонцами огромные суммы денег и подарки будущему тестю? Все это накопилось и давно лежало в уголках души Смирного, который только сейчас дал волю чувствам.
    После этого разговора Варвара еще больше пала духом. Каждое утро, выходя на крыльцо, она смотрела на яблоневый сад, на зеленую траву и в ее памяти всплывали дни, когда много лет назад здесь бегал маленький мальчик с копной светло-рыжих волос, похожий на цыпленка, как бежал он к ней босыми ножками по влажной траве, как прижимался к ее груди и нежным голоском говорил «мама». От этих воспоминаний к горлу подступал комок рыданий, хотелось упасть на землю и, зарывшись лицом в траву, громко плакать, но женщина сдерживала себя, надеясь, что когда-нибудь по этому саду пройдется ее любимый сын, будучи взрослым человеком, а рядом с ним за руку будет идти маленький мальчик, похожий на него, и она первая кинется к ним на встречу, обнимет сына, возьмет на руки внука и все вместе они пройдут в дом, где их будет ждать горячий обед.
    Варвара, погруженная в мечты, вышла во двор. Вдруг она заметила странный силуэт подле забора; между досок мелькнула белая косынка. Женщина пошла взглянуть, кто это там, как вдруг в траву что-то упало. Не долго думая, она пошла к тому месту и заметила в траве маленький мешочек. Подняв его, она поняла, что там лежит что-то тяжелое и какого же было ее удивление, когда она увидела золотые монеты да пару колец с рубинами. Не зная что делать, Варвара открыла калитку и вышла на улицу в надежде поблагодарить тайного гостя, но по близости никого не было. Тщетно смотрела женщина по сторонам – белая косынка куда-то исчезла. Пожав плечами, она вернулась в дом и высыпала содержимое мешочка на стол. На дне лежала свернутая бумага. Варвара не долго думая развернула ее и прочитала: «Мамочка, прошу тебя, не плач. Тебе пишет твой Гриша, который сейчас сидит на московском престоле. Я знаю, ты сердишься на меня, возможно, даже проклинаешь за то, что я забыл о вас. Но это не так: каждый день, каждую минуту я вспоминаю о тебе и сердце мое готово разорваться на части от тоски, я так скучаю по тебе, моя матушка. Ты только не обижайся, что мне пришлось признать чужую женщину матерью, знай, кроме тебя, нет у меня на свете человека роднее. Я люблю тебя и потому передал через мою холопку этот мешочек с деньгами, тут не так много, не трать сразу эти деньги, скоро я пришлю тебе еще, ты скопишь достаточную сумму и купишь новый дом, гораздо лучше прежнего. Отложи часть на свадьбу Васи, я слышал, он собирался жениться на девушке, которая живет по соседству. Я рад. Передай ему от меня поклон и благословение на новую жизнь. Будьте счастливы. Жди».
    Читая письмо сына, Варвара не могла сдержать слез, ее пальцы тряслись. Несколько слезинок скатились по щекам и упали на письмо, последние слова размылись по бумаге.
    - Мой сыночек, мой любимый мальчик, - приговаривала она, целую письмо.

    Григорий с большим усердием готовился к предстоящей свадьбе, которую желал сыграть в следующем году. Он созвал лучших зодчих и приказал построить для себя и Марины Мнишек два новых дворца, после свадьбы в которых они намерены жить. Некогда Борис Годунов возжелал воздвигнуть в Москве большой храм, подобном храму Гробу Господне, превратив Москву в новый Иерусалим. Теперь же строительный материал, некогда предназначенный для храма, пойдет на строительство нового дворца, превосходившего роскошью и красотой предыдущий.
    - Я желаю, - говорил воодушевленный идеей молодой царь, - чтобы мой дворец возвышался над кремлевской стеной, дабы я мог лицезреть всю Москву. Внутри моих палат я желаю поставить дорогие балдахины, выложенные золотом, а стены увесить дорогой парчой и рытым бархатом, все гвозди, крюки, цепи и дверные петли должны быть покрыты толстым слоем позолоты; необходимо также выложить печи и украсить их, все окна обить кармазиновым сукном. В отдельном крыле построить большие бани. Во дворе построить большую конюшню и разбить живописный сад с беседками, прудом и мраморным бассейном с фонтаном.
    Архитекторы были поражены расточительству государя, однако никто не смел ничего возразить. В конце августа начали строительные работы, тысячи рабочих, не покладая рук, рыли котлованы, ставили блоки, возводили стены, а Григорий в это время с довльной улыбкой глядел на них с покоев кремлевского дворца, гордясь своими планами.
    К нему с поклоном явился глава канцелярии Ян Бучинский, принесший послание от сандомирского воеводы Юрия Мнишека. Царь нахмурил тонкие брови, понимая, что в письме пойдет речь о передачи миллиона золотых, а также деньги на дорогу будущей московской царице. Поблагодарив Бучинского, Григорий велел созвать боярский совет, который пришелся на 21 августа 1605 года. Бояре вместе с ним долго собирались с ответом, наконец, решили послать в Речи Посполитую гонца Петра Чубарова с таким ответом: «И мы, бояре думные и все рыцарство московское, грамоту твою приняли, выслушали тебя и потому хвалим тебя, пан Юрий Мнишек, за поддержку твою нашему государю, и желаем тебе всего хорошего». Но никто из них не подозревал, что царь послал отдельно своего тайного гонца к воеводе, который должен был передать тому грамоту и деньги на уплату долгов.
    Поздно вечером Григорий, уставший от мирских дел, прогуливался по саду, что был разбить на заднем крыле дворца. Чувствовалось приближение осени, ночи стали длиннее и холоднее, ветерок приносил с собой запахи листвы и влажной травы, где-то в кустах слышалось пение цикад. Успокоенный, упоенный ночной прохладой, молодой человек опустился на скамью возле пруда и откинул назад голову, любуясь звездным небом. Вдруг его внимание привлек тусклый свет, исходивший от окна на верхнем этаже. Григорий встал и всмотрелся: то была горница, в которой в заточении вот уже несколько месяцев сидела Ксения Годунова. На секунду показался знакомый женский силуэт, потом шторы задвинулись и все пропало.
    « Она все еще не спит, должно быть, ждет меня!» - радостная мысль пронеслась в голове ветреного царя, который не упускал возможность потешиться любовным утехам.
    Ксения действительно не могла уснуть. Чаще ее стали посещать думы о превратностях ее судьбы. Никому до нее не было дела, брошенная, одинокая, покинутая всеми она с некоторой любовью приблизилась к тому, кто украл у ее родителей престол, кто обрек ее на затворническую жизнь. Григорий оказался единственным на свете человеком, скрашивающий ее безрадостное существование. Когда он входил в ее покои, молодой, красивый, статный, ее сердце билось от радости, она простирала руки и льнула к его сильной груди. Молодой человек принимал ее в свои объятия и вместе они проводили целую ночь, во время которой девушка чувствовала себя счастливой, румянец играл на ее бледных щеках, она любила и была любима, а больше ей ничего и не надобно было.
    Вот отворилась дверь. Ксения встала со стула и с поклоном встретила его. Григорий молча прошел в горницу и, взглянув ей в лицо, спросил:
    - Ждала меня?
    - Да, тебя я жду всегда, мой ненаглядный.
    Молодой человек подошел к ней и поцеловал в губы. Девушка больше не видела образ жениха, за которого хотела выйти замуж и который грезился ей до недавнего времени. Сейчас перед собой она видела лишь красивое лицо царя, его глубокие голубые глаза, светлое лицо, каштановые волосы. Легким прикосновением пальчиков она пригладила эти волосы и прошептала:
    - Любишь ли ты меня?
    - Люблю, голубка моя, люблю, - ответил разгоряченный царь, целуя ее в щеки и шею.
    - Я тебя все равно люблю больше.
    - Нет, я больше.
    Вместе они упали на кровать. Ночь была прохладная, на улице моросил дождь, но они не обращали ни на что внимания, им было хорошо в объятиях друг друга. Насытившись любовными утехами, Григорий устало откинул руки на кровати и заснул, а Ксения продолжала бодроствовать, целуя его горячие щеки и все также лаская мягкие волосы, вдыхая благоухащий аромат, исходящий от них.

    Глава 15 «Посольство в Речь Посполитую»
    Конец 1605 года был полон событий. Осенью в окружении большой охраны и лакеев был послан в Речь Посполитую дьяк Афанасий Власьев к королю Сигизмунду для получения согласия на брак Димитрия Ивановича с Мариной Мнишек. После отправки посла в Польшу к невесте, царь приказал отлить пушки, скупать пистолеты, готовить сабли и мечи, намереваясь в скором времени вступить в поход против Крымского ханства и Турции. Базой будущего похода стал Елец, куда свезли амуниции, припасы, провиант. Командованием войском государь поставил давно вернувшихся из опалы князей Шуйских, среди которых был его тайный враг Василий. Сторожевой полк в Коломне возглавил боярин Василий Голицын, а полк левой руки в Кашире – его брат князь Андрей Голицын.
    Григорий сам лично проверял работу пушек и пистолетов, ежедневно присутствовал на обучении новобранцев, иной раз даже принимал с ними «бой по захвату крепостей». Его толкали, пинали, и если он падал, то кто-нибудь да наступал на него. Но не будучи царем по крови, Григорий спокойно терпел нападки, не обращая внимания на то, что после одного из таких учений ему в «поединке» разбили нос. Отплевываясь кровью, молодой человек отошел в сторону и зажал нос платком, который тут же стал красным. К нему на рослом коне подъехал Басманов и сказал:
    - Негоже тебе, государь, находиться с этими смердами. Поехали обратно во дворец.
    Григорий, все еще зажимая ноздри платком, сел на своего любимого Черныша и галопом поскакал в сторону кремлевского дворца, над которым уже возвышалась крыша его нового дома. Остановившись подле замерзшей реки, царь плотнее закутался в соболью шубу и сплюнул, весело гаркнув. Петр внимательно посмотрел на него, но ничего не ответил.
    - Взгляни, Петя! – радостно воскликнул Григорий, указывая рукой в кожаной перчатке на новый дворец. – Скоро я переберусь туда и навсегда расстанусь с этим убогим домом.
    - Ты имеешь ввиду старый дворец?
    - Именно, ибо мой будет превосходить его в роскоши. Ты не знаешь, какая красота будет в моем новом доме! Жду не дождусь, когда приедет моя суженная панна Марина, ради которой я заложил еще один дворец рядом с моим.
    Басманов и на этот раз промолчал, не желая портить настроение царю новостью о том, что казна наполовину пуста, деньги собираются тяжело, а еще предстоял въезд будущей царицы в Москву, на что будут потрачены большие суммы. Но своевольный, молодой царь ничего не желал знать: для него было важно лишь одно – собственное величие, пред которым падали бы на колени все остальные правители мира.
    Приехав во дворец, царь приказал растопить баню и подать легкий ужин. Пока он в ожидании сидел в кабинете вместе с Басмановым, к нему ворвался испуганный стрелец, прокричавший с порога:
    - Государь, мои люди только что поймали бродячего монаха, который говорил, что царь не истинный сын Грозного, но самозванец.
    Григорий резко вскочил с кресла и, подступив в плотную к стрельцу, злобно прошептал:
    - Где он?
    - Мы схватили болтуна и хотели уже казнить, но монах проговорил, что знает тебя лично и будто бы вместе с тобой отправлялся в Литву.
    Царь опустил голову и взглянул на изранцовые печи, словно они обладали каким-то гипнозом. Но на самом деле он просто обдумывал план, как быть, если нигде и никогда нет покоя? Только отшумели восставшие бояре, как следом за ними вот этот бродячий монах... Что же творится? Когда удастся отдохнуть?
    - Я хочу его видеть. Где он? – ровным голосом спросил Григорий.
    - В темнице, мой государь.
    - Веди меня к нему.
    Они спустились в глубокое подземелье под дворцом. Мрачный длинный коридор петлял под землей словно змея. Пахло сыростью и плесенью, в углах шуршали крысы. Слабый отблеск света факела не давал как следует разглядеть каменный туннель. Стрелец остановился подле металлической двери и тихо сказал:
    - Он здесь.
    - Отвори дверь и останься снаружи, я хочу побыть с ним наедине.
    Царь ступил в душную каморку, пахнущую старым сеном и мочой. От удушливого запаха к горлу подступила тошнота, ему тут же захотелось вырвать и убежать, но он сдержал себя, и когда глаза немного привыкли к полумраку, он заметил в углу длинную сгорбленную фигуру в залатанном во многих местах плаще. Лицо монаха было скрыто под копной запутавшихся волос и бороды. Монах при виде вошедшего человека, от которого исходил аромат благовонных масел, сразу понял, что то был царь, однако он не поклонился и не сделал ни одного шага вперед. Вместо этого он продолжал наблюдать за молодым человеком, который сам первый подступил к нему и долго вглядывался в его лицо. Тут выражение лица Григория изменилось. Весь побледневший, он сжал рукой рот и проговорил:
    - Ты ли это, Варлаам?
    - Это я-то, а вот кто ты такой, мне бы хотелось узнать, - голос монаха дрожал, он едва скрывал смех.
    - Как ты смеешь так говорить со мной? Я царь! – воскликнул Григорий и в гневе сдвинул брови к переносице.
    Варлаам усмехнулся и ответил:
    - Царь! Это для них, - он указал в сторону двери, - ты царь, я же помню тебя безродным юношей, сбежавшего вместе со мной из Чудова монастыря. И знаешь, как звали того юношу? Гриша Отрепьев. Или же ты позабыл свое настоящее имя?
    Царь отступил на шаг. Такой дерзости не позволял по отношению к нему никто, даже Петр Басманов, даже несчастная Ксения Годунова.
    - Ты забываешься, Варлаам. Я пришел к тебе, дабы по старой дружбе простить тебя и отпустить на все четыре стороны, но теперь я не знаю, что делать с тобой. Твой язык погубит меня.
    - Не я, а ты сам себя вогнал в петлю, из которой не можешь выбраться. Своим лживым языком ты заставил признать себя царем, но как говорил Платон, вся тайна рано или поздно становится явью. Так кто враг тебе? Я или ты?
    Григорий молчал. Слова монаха хлестали по его душе больнее, чем тысячи розг, словно проникнув в глубины его сердца, они заставляли вспомнить всю жизнь, начиная от лжи побега и заканчивая ложью на троне. Нет, не мог он дольше терпеть, не мог. Согнувшись пополам, молодой царь упал на холодный каменный пол и заплакал. Все его тело сотрясали рыдания. Варлаам молча глядел на него сверху вниз и вдруг в нем родилась жалость к этому несчастному, всеми покинутому человеку. Присев подле него, монах положил свою ладонь ему на темя и тихо проговорил:
    - Не плачь, Григорий. Прости, я не хотел обидеть тебя.
    Молодой человек поднял покрасневшее от слез лицо, в его глазах читалась тоска. Слабым голосом, словно у него не осталось больше сил, он ответил:
    - Зачем ты так поступаешь со мной? За что? Тяжкое бремя давно лежит на моей душе, а я не могу скинуть его. Всем чего-то надо от меня: одним подавай чин, другим земли, третьим награды. Я разрываюсь на части, я больше так не могу. Я задыхаюсь ото всего, что навалилось на меня. Обо мне никто не думает, я один на свете. Хоть ты пожалей меня.
    Григорий тяжело дышал, словно ему и правда не хватало воздуха. Варлаам дал ему выговориться и выплакаться, не останавливая его. Когда царь немного успокоился, монах сказал:
    - Ты такой молодой, зачем тебе все это было нужно? Зачем рискуешь собой?
    - Что об этом говорить, если уже поздно? – пожав плечами, ответил тот.
    - Эх, Гриша, Гриша. Умный ты человек, а все равно дурак. Сам же полез в навоз, а теперь ищешь виноватых. Жить праведно, без лжи, надо, тогда и камня на душе не будет.
    - Лучше скажи, что мне делать теперь? Если я отпущу тебя, ты снова будешь обличать меня в самозванстве?
    Варлаам улыбнулся как улыбаются несмышленым детям. Потерев большие руки с поломанными ногтями, он ответил:
    - Положись на меня, Григорий. Богом и вот этим крестом клянусь, - он перекрестился и поцеловал большой крест, - что ни единого слова против тебя не скажут мои уста. По старой дружбе, я не перейду тебе дорогу, ибо вижу, что в душе ты хороший, добрый человек.
    Григорий от этих слов снова заплакал. Слезы жалости к себе и доброте Варлаама растрогали его. Рукавом от вытер щеки и тихо прошептал:
    - Спасибо тебе за все... и за то, что позволил мне выговориться, теперь мне значительно лучше.
    - Да поможет тебе Бог, - сказал монах и перекрестил его.
    Он видел, как царь, молодой, коренастый, встал и направился к выходу, слышал, как отдал приказ стрельцу отпустить узника. Варлаам присел на стог сена и вдруг заметил носовой платочек, весь пропитанный кровью, который забыл Григорий. Трясущимися руками он взял платок и спрятал за пазухой, словно это было невиданное сокровище.
    После разговора с монахом Григорий чувствовал себя опустошенным. После бани он не захотел есть, а отправился в библиотеку, дабы развеять мысли во время чтения летописей. На полке с книгами он нашел историю о монгольском нашествии, о правлении Александра Македонского, чьи лавры не давали ему покоя, были в библиотеке рукописи чернокнижника и основателя медицины Парацельса, древние сказания исчезнувших народов, в том числе шумеров и аккадцев. Любивший историю, царь с упоением перечитывал вновь и вновь старинные летописи, впитывая в себя величие и мудрость царей прошлого, невольно сравнивая себя с ними.
    Вдруг чья-то тень мелькнула между книжными полками, затем исчезла. Григорий оторвался от чтения и внимательно стал следить: кто это мог быть? Неужели тайный убийца, некогда задушивший царицу Марию Григорьевну с сыном Федором? Или если не он, тогда кто же? Царь невольно потянулся за кинжалом, что висел на его бедре, как вдруг заметил знакомую фигуру в гусарском, на польский манер, костюме, подпоясанный красным ремнем. Незнакомец с кипой книг в руках остановился и глядел в оба глаза на царя, который слегка улыбнулся и спросил:
    - И ты тоже решил пристраститься к мудрости книг, Иван?
    - Книга – лучший друг! – живо отозвался молодой князь Иван Хворостинин, бесцеремонно присевший рядом с царем, не спросив на то разрешения.
    Но, похоже, Григорий не обратил на это внимания и даже более того, обрадовался тому, что хоть кто-то скрасит его одиночество. Иван был красивым молодым юношей, его лицо белое, румяное, походило на девичье. Никто не мог сравниться с ним ни в стати, ни в привлекательности, ни в уме. Всем он был хорош, да вот только еще более своевольный, нежели ветреный царь. Князь незадолго до этого тайно принял католичество, после чего стал держать у себя латинские книги, скрывая их в особом месте. Но об этом не знал никто, даже его отец. Их с царем объединяла не только вера, но и любовь к роскоши и забавам, интерес ко всему иноземному, начиная от нарядов и заканчивая блюдами с телятиной, запрещенное у православных. Такая схожесть во взглядах не могла не обратить внимания царя на юного князя, которого он не только возвеличил, но и сделал одним из своих доверенных людей наряду с Басмановым, патриархом Игнатием и Василием Мосальским.
    Иван пододвинул свой стул поближе к Григорию так, что он невольно коснулся его руки. Царь вздрогнул, но промолчал. Молодой князь, забыв об этикете, наклонился к государю и тихо произнес:
    - Что ты сегодня читаешь, мой царь?
    - Да так... старинные летописи, биографию, - Григорий разложил книги, желая показать воотчию свою любовь к истории.
    Иван приблизился еще сильнее, его щека коснулась щеки царя.
    - Ты так любишь историю, Димитрий Иванович?
    - История – это моя страсть наряду с военным делом и языками. С раннего детства я с упоением слушал рассказы о царях прошлого, невольно задаваясь вопросом: а смог бы и я стать таким же как они? Теперь же, когда я крепко сижу на троне, то смогу доказать не только вассалам, но и всему миру, на что способен русский царь.
    - И что ты собираешься делать?
    - Подобно Александру Македонскому и Чингизхану, я сломлю мощь Османской империи, захвачу Татарию и иные народы за пределами Волги и Урала, я раздвину пределы Московского княжества на многие верста, дабы слава моя навсегда пребывала у всех на устах!
    Григорий говорил напыщенно, он позабыл про все на свете, даже разговор с Варлаамом в темнице, оставивший в его душе неприятный осадок, отошел на задний план. Так они проболтали до самого вечера, когда в библиотеке стало совсем темно. Холодный зимний воздух наполнил свежестью большую комнату, где давно уже никто не бывал.
    Иван зажег несколько свечей, так что стало немного светлее. Большие темные тени деревьев отражались на серых стенах. Григорий как завороженный слушал речь своего кравчиго, известного тем, что один из первых поймал новую волну времени и легко вжился в роль европейзированного царя. Юноша любовался глубокими глазами государя, ставшие в полумраке почти черными. Невольно он коснулся белых кистей царя с тонкими пальцами, на которых красовались дорогие перстни. Григорий замер, вздрогнув от неожиданности. Никто не знал, даже он сам, что его фаворит из семьи Хворостининых, будучи красивым молодым человеком, не интересовался девицами, предпочитая общество незаурядного, привлекательного государя. Иван приблизился к его лицу и прошептал:
    - Тебе холодно, мой царь?
    - Немного, - ответил тот, пожав плечами, - нынче стоят морозные дни, не то, что месяц назад.
    - Тогда позволь согреть мне тебя. Обещаю, тебе понравится.
    Эту длинную зимнюю ночь они провели в объятиях друг друга. Иван Хворостинин отличался пылкой страстью и был хорошим любовником, что очень понравилось Григорию, сравнивающего своего кравчиго с женщинами. Да, юноша нравился ему больше за место преданной любящей Анны, холодной и расчетливой Марины, или же скованной, робкой Ксении, чьи глаза покраснели от постоянных слез. Иван был решительным и раскрепощенным, молодой царь получал удовольствие в его крепких объятиях, он любил его и был от этого счастлив. Впервые за долгое время он со спокойной душой после любовных утех вернулся к себе в опочивальню, широко улыбаясь. Ему удалось уснуть сразу, как только голова его коснулась подушки.
    На утро царь проснулся под звон колоколов. Поеживаясь от холода под толстым одеялом он все время думал об Иване и о том, как так могло получиться, что он совершил один из тягчайших грехов, впав в содомию. Но эта мысль уступила другой: снова вспомнив страстные объятия и поцелую Ивана, молодой государь простил себе и этот поступок.

    Посольство Димитрия Ивановича, руководимое Афанасием, прибыло в Польшу в конце октября начале ноября. Король Сигизмунд радостно принял заместителя московского царя в своем краковском дворце. Ступая по дорогим коврам покоев польского короля, дьяк Афанасий поражался даже не роскошью убранства, а польскими вельможами, одетые и выглядевшие, по его мнению, совсем не по-мужски: без бороды, а многие и без усов, в коротких кафтанах, обтягивающих ноги шароварах. Но более всего русского посла поразило присутствие множества дам в пышных платьях с корсетами, с непокрытыми волосами, у многих из них были большие вырезы на груди, что привело в замешательство русских, видевших женщин либо в каретах, либо в платках и мешковатых сарафанах, не смеющих появляться в присутствии мужчин.
    «Пакость какая!» - выругался про себя Власьев, ловя на себя пристальные взгляды польских красавиц, которые смеялись над нерадивым, неуклюжим по их мнению московитом, не знающего европейского этикета.
    Сигизмунд принял Афанасия в большом кабинете, где некогда впервые увидел русского царевича. Теперь же, спустя два года, ему предстояло выслушать посла своего протеже. Посол склонился в низком поклоне и произнес пышную речь в честь короля, не забыв спросить его о здоровье.
    - Как поживает князь Димитрий Иванович? Здоров ли он? – ответил вопросом на вопрос Сигизмунд.
    - Слава Богу, наш государь пребывает в добром здравии и шлет тебе, король Речи Посполитой, подарки.
    Дьяк подал знак и слуги внесли большой сундук, наполненный золотыми монетами. Король радостно улыбнулся, осознав, что долг вернулся с процентами.
    На следующий день, 18 ноября 1605 года Афанасий Власьев снова встретился с Сигизмундом в более официальной обстановке, ибо речь шла о договоре между странами. Развернув свиток, дьяк, стараясь держаться подобающе, сделал важное лицо и прочитал:
    - «Впредь мы, царь Московии, хотим быть в дружбе и согласии с королем польским, дабы с Божьей милостью и цезарьской дружбой высвободить народ христианский от рук мусульман. Чтобы с нашей помощью освободить святые места Греции, Вифлеема, Назарета, Галилеи и Иерусалима от власти османского султана. Мы желаем объединить наши усилия по борьбе с измаилитянами (мусульманами), жебы нашим господарским старанием христианство из рук поганьских высвобождено было».
    Афанасий закончил читать послание и перевел дух, смиренно дожидаясь ответа. Вельможные панны, окружившие свитой короля, недоуменно переглянулись. Такого они не ожидали: не успел Димитрий взойти на престол, как решил идти войной на турецкого султана, позабыв, что ему еще предстояло покорить для начала Татарию.
    - Я рад, что думы князя московского устремлены на возвеличие и укрепление христианской святой веры, однако война – вопрос довольно важный, требующий благословения папы римского, так что, мы, правители, Европы еще подумаем над этим вопросом, - все, и московский посол тоже, понимали, что это был завуалированный отказ.
    Следующая часть послания, написанная на другом листе, касалась предстоящей свадьбы царя Димитрия Ивановича и Марины Мнишек. Царь известил короля, что уже получил благословение от своей матери, инокини Марфы, на этот брак, теперь же требовалось окончательное решение со стороны польского государя, поданной которой являлась суженная Димитрия. Сигизмунд, радостный, что больше не возникало споров на счет государственности, сразу же дал положительный ответ, и даже более того, решил стать представителем невесты на свадьбе в Кракове, на которой роль жениха должен был исполнить Афанасий Власьев.
    Позже, переживая двойные чувства, московский посол, встретился с Юрием Мнишеком, между которым и царем был подписан договор, по которому невеста первое время обязана соблюдать русские обычаи, находясь в Москве, а именно: волос не наряжать; причаститься у патриарха, дабы быть коронованной; чтобы панна Марина ходила хотя бы по праздникам в греческую церковь; чтобы ни с кем не ходила под руку кроме своего отца; чтобы Марина по субботам ела мясо, а в среду постилась; чтобы после обручения ни с кем не ела и не пила, только наедине с собой.
    Сандомирский воевода, озадаченный первым пунктом, обратился к нунцию Рангони, дабы тот дал согласие на причастие Марины у православного патриарха. Рангони не стал брать на себя бремя решения столь щекотливого вопроса и потому послал письмо дальше, в Рим, к папе Павлу V. Но послание дошло до Ватикана лишь весной, когда будущая московская царица уже была в пределах Московского государства.
    Свадебная краковская церемония была назначена на 22 ноября. Марина Мнишек, одетая краше всех, блистала в белом алтабасовом платье, усаженном жемчугом и драгоценными камнями, на голове у нее была небольшая корона, усыпанная очень дорогими драгоценностями. Сама свадьба проводилась в доме, расположенном на главной рыночной площади Кракова, неподалеку от Мариацкого собора. В одном из залов этого дома специально приготовили «прекрасный алтарь». Церемонию проводил двоюродный дядя Марины краковский кардинал Бернард Мациевский. Гости составляли цвет польской аристократии: величавые паны, прекрасные дамы во французских платьях, в чьих волосах сверкали топазы, жемчуга, бриллианты. Русский посол, одетый в длиннополый московский кафтан, выглядел неловко и отчужденно от остальной публики. Многие дамы тихо посмеивались над неуклюжестью Афанасия, который ловя на себя презрительные взгляды поляков, еще больше сковывался.
    Свадьба была пышной, словно это было торжество самого короля. Сигизмунд вместе со своей сестрой, шведской королевной Анной, царевичем Владиславом, нунцием Рангони составили круг почетных посетителей бракосочетания Марины Мнишек и Димитрия Ивановича, которого в данный момент заменял Афанасий Власьев.
    Когда дочь сандомирского воеводы показалась в зале под руку с отцом, все невольно склонили головы в знак почтения к русской царице. Медленным шагом подойдя к алтарю, девушка встала рядом с послом, даже не взглянув на него. Афанасий повторил перед кардиналом просьбу царя Димитрия на благословение его брака с Мариной Мнишек. Кардинал Бернард, в свою очередь, как и положено, сказал проповедь, восхваляя достоинства великого государя России, после чего дополнил речь рассказом о красоте и уме будущей русской царицы, подметив, что выбор царя оказался правильным. Посол, не понимая ни слова по-латыни, лишь слегка улыбался.
    После проповеди все гости запели одну из самых торжественных и возвышенных католических молитв «Veni Creator Spiritus». Король Сигизмунд и вся его свита пали на колени, остались стоять лишь протестантка королевна Анна да московский посол.
    В конце церемонии, когда нужно было обменяться молодоженами кольцами, Афанасий Власьев окончательно упал лицом в грязь, поведя себя неуклюже и бестактно, что возмутило не только аристократов, но и священнослужителей. Перед обменом кольцами кардинал Бернард Мациевский спросил московского посла:
    - Пан Власьев, хочу знать, не обещал ли великий царь кому другому?
    Афанасий с простотой в душе ответил, пожав плечами:
    - Разве я знаю; царь ничего не поручил мне на этот счет.
    Переводчик, стоящий подле него, тихо прокашлялся. В зале наступила гнетущая тишина. Все ожидали дальнейшей развязки и то, каким образом выкрутится посол из этой щекотливой ситуации. Но Димитрий Иванович не послал бы Афанасия в Польшу, если бы не был в нем уверен. Хитрый дьяк и сам понял, что сказал глупость, и дабы не расстроить пышную церемонию, он ответил:
    - Если бы он дал обещание другой девицы, то не послал бы меня сюда. И потому царь Димитрий Иванович согласен взять в жены панну Марину Юрьевну Мнишек.
    Кардинал, удовлетворенный ответом, сложил руки перед грудью и прочитал молитву, благословляя этот союз двух держав. Слуги вынесли на золотом подносе два обручальных кольца. Невесте полагался большой перстень с большим, размером с вишню, камнем. Это перстень посол передал кардиналу, который надел его на тонкий пальчик польской красавицы. Когда же пришла очередь невесты, то Афанасий принял перстень от рук Марины прямо в ящик, дабы не осквернить своим касанием царское кольцо.
    После обмена кольцами все отправились в столовую, где гостей ждал накрытый стол с яствами да оркестр, состоящий из сорока музыкантов. Впереди процессии шла, гордо вскинув голову, Марина Мнишек, ставшая русской царицей, за ней шла шведская королевна, потом посол. Все они встали на возвышенном месте у стола. Король Сигизмунд сел во главе, по его правую руку села Марина Мнишек, по левую – королевна Анна.
    Послу, наконец, позволили искупить все неловкости своего поведения дорогими подарками, присланные вместе с ним от русского царя. Димитрий Иванович смог своей щедростью поразить не только Марину, но и самого короля украшением в виде Нептуна, портретом богини Дианы, сидящей на золотом олене, золотыми пеликаном и павлином, у которого качались перья словно у живого. Отдельно были преподнесены кубки, чарки, перстни, крупные жемчужины, соболи, парча, бархат. Особенно удивили гостей присланные часы со слоном с башней, игравшие по московскому обычаю: слышны были громкие отчетливые звуки, удары в бубны. Это был подарок Марине, дабы она с помощью этих часов отчитывала время до встречи с ее царем.
    Начался пир. Все гости во главе с королем пили за здравицу молодоженов. Было выпито много вина, сама Марина Мнишек не отставала от других. Единственным человеком был Афанасий Власьев, который все время угрюмо сидел за столом, почти ничего не ел и не пил. Внутри у него скребыхались кошки, сердце ныло за позор и насмешливые взгляды, которые сопровождали его от дверей до пиршественного зала. Несколько прекрасных дам с высокими прическами с усмешкой поглядывали на него, тихо о чем-то перешептываясь, должно быть. Рассуждали, какой он некрасивый, неуклюжий русский дикарь.
    После обеда начался бал. Первыми станцевали Сигизмунд с царицей Мариной. Молодая шляхтянка весело кружилась в танце, позабыв обо всем на свете. Только подумать: сам король держал ее за руку – редко, кто мог удостоиться такой чести. Афасаний Власьев напрочь отказался станцевать с Мариной, объяснив, что по русскому обычаю, обычный человек не смеет прикасаться руки царицы. Ему также было неловко и обидно видеть, как супруга царя падала перед Сигизмундом на колени, что умоляло ее царское достоинство.
    В этот вечер все глаза были обращены лишь на нее, на дочь сандомирского воеводы, получившей благословение от короля на вступление на московский престол. Юная царица сполна насладилась танцами, наяву воплощавшими ее девичьи мечты. После танца с королем она пошла танцевать и с королевной Анной, и с десятилетним королевичем Владиславом, который был почти одного с ней роста.
    Когда отгремела музыка, воевода Юрий Мнишек подошел к дочери и, взяв ее под руку, проговорил:
    - Дочь моя, пади к ногам его величества, нашего милостивого государя, моего и твоего благодетеля, и благодари его за столь великие дары.
    Марина, не раздумывая ни секунды, вместе с отцом опустилась перед королем на колени. Сигизмунд в знак почтения перед царицей снял свою шапку и поздравил ее с браком, наказав даже на московском престоле думать о судьбе Польши и соблюдать польские обычаи даже на чужбине и озарить схизматиков светом католической веры. После пожелания король перекрестил ее. Марина, растроганная речью короля, заплакала, обещав выполнить все, что в ее силах. Вместе с ней заплакал также воевода Мнишек, решивший вместе с дочерью отправиться в дальнюю Московию.
    Праздник кончился. Начались будни. Получив известие об успешной миссии Афанасия Власьева в Речи Посполитой, царь отправил к нему своего личного секретаря Яна Бучинского. Тот приехал с деньгами и подарками для Марины и ее отца. Юрий Мнишек получил свои долгожданные триста тысяч золотых. Царица получила от мужа новые, еще более роскошные подарки, среди которых были усыпанное алмазами изображение Христа и Марии; золотая цепь с бриллиантами, жемчужные четки, браслет с алмазами, золотой ларец с жемчугом и перстень с тремя бриллиантами. Отдельно Димитрий Иванович прислал в качестве подарка золотые слитки, золотой набор посуды, золотые рукомойники, тем самым проявив заботу о супруге, которая в скором времени должна будет покинуть отчий дом и уехать на чужбину, дабы там занять принадлежащий теперь ей московский престол.


    0


    Ссылка на этот материал:


    • 0
    Общий балл: 0
    Проголосовало людей: 0


    Автор: Альбинуля
    Категория: Проза
    Читали: 57 (Посмотреть кто)

    Размещено: 26 октября 2015 | Просмотров: 82 | Комментариев: 0 |
    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
     
     

     



    Все материалы, публикуемые на сайте, принадлежат их авторам. При копировании материалов с сайта, обязательна ссылка на копируемый материал!
    © 2009-2018 clubnps.ru - начинающие писатели любители. Стихи о любви, рассказы.