«    Июль 2018    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
 





-- Материальная помощь сайту --

--Бонус | Партнеры--



Сейчас на сайте:
Пользователей: 0
Отсутствуют.

Роботов: 1
Googlebot

Гостей: 17
Всех: 18

Сегодня День рождения:

  •     stasy (23-го, 30 лет)
  •     WARLOCK (23-го, 30 лет)
  •     Тореро (23-го, 28 лет)


  • В этом месяце празднуют (⇓)



    Последние ответы на форуме

    Стихи Мои стихи Кигель С.Б. 1865 Кигель
    Дискуссии О культуре общения 183 Моллинезия
    Стихи молчание - не всегда золото 250 Filosofix
    Флудилка Время колокольчиков 198 Герман Бор
    Флудилка Курилка 1954 Герман Бор
    Обсуждение вопросов среди редакторов сайта Рабочие вопросы 517 Моллинезия
    Флудилка Поздравления 1635 Герман Бор
    Стихи ЖИЗНЬ... 1600 Lusia
    Организационные вопросы Заявки на повышение 775 Моллинезия
    Литература Чтение - вот лучшее учение 139 Lusia

    Рекомендуйте нас:

    Стихи о любви. Клуб начинающих писателей



    Интересное в сети




     

     

    -= Клуб начинающих писателей и художников =-


     

    Григорий Отрепьев. Главы 16 и 17

    Глава 16 «Новые забавы царя»
    Получивший послание от дьяка Власьева, царь стал основательно готовиться ко встречи с женой. Он торопил с постройкой нового дворца, над строительством которого работали зодчие из Италии. Подле ворот была установлена статуя цербера с тремя головами, чья пасть могла открываться и закрываться, бряцая металлическими зубами. По городу поползли разные толки: одним было интересно новшество, другие же, глубоко верующие, приняли статую за идола, которому поклонялся государь, приговаривая: мол, не бес ли он сам, раз его дворец охраняет адский пес?
    Василий Шуйский, давно вернувшийся из опалы вместе со своими родственниками, не только не поблагодарил молодого царя за сохранение жизни, но даже решился на новый шаг: устроить бунт среди стрельцов. Для этого был нанят бывший убийца Годуновых – Шерефединов, который, возглавив отряд бунтовщиков, ворвался погожим зимним днем во дворец в надежде убить царя. Однако поднявшийся переполох среди охраны, выдал заговорщиков и покушение провалилось. Шерефединов успел сбежать, остальные же семеро его товарищей были схвачены и связаны по рукам.
    Их, избитых, в изорванных кафтанах, вывели на крыльцо дворца. Сам Григорий, бледный от страха, трясущимися руками, прошел к выходу и встал лицом к собравшейся толпе. Все замерли в ожидании. Молодой государь снял меховую шапку в знак искренности и почтения перед народом, и со слезами на глаза громко вскрикнул, обращаясь к заговорщикам:
    - Как вы могли поднять на меня оружие? Как вы могли назвать меня самозванцем и расстригой, коли порукой моей правды стали мать моя Мария Нагая и верховные бояре? Вы обвинили меня в том, что я жалую иноземцев, люблю музыку и танцы, разрешил шахматы и шашки? Но знаете ли вы, что казна наша пополняется пошлинами за счет тех же иноземцев? Понимаете ли вы, что в веселье нет ничего плохого, ибо и душа требует покоя? За время моей недолгой жизни я живота не жалел ради счастья поданных, рисковал жизнью, голодал и замерзал ради вас всех! Неужели вы решили таким гнусным способом отблагодарить меня за то хорошее, что я сделал для вас всех?!
    Снег большими хлопьями падал на землю. Несколько снежинок легли на волосы и щеки Григория и стекли по ним точно слезы. Толпа, слыша такие речи царя, встала на колени и громко заплакала. Другие стрельцы, верные государю, склонились в низком поклоне, и один из них проговорил:
    - Государь наш. Отдай нам этих собак, мы сами разберемся с ними!
    Григорий подал знак и семерых заговорщиков бросили на растерзание толпе. Сам же он, в окружении Басманова и Мосальского, вернулся во дворец, где устало уселся в резное, обитое бархатом, кресло и спросил:
    - Что мне делать, дабы уберечь себя от еще одного покушения?
    - Увеличь охрану, государь, - ответил Басманов, - поставь личными стрелками немцев, которые преданы тебе.
    Князь Мосальский, поглаживая бороду, проговорил:
    - Ведь говорил я, не нужно было оставлять в живых этого подлого змея Шуйского! – он указал рукой на окно и продолжил. – Слышишь, государь, крики? Это все его рук дело!
    Григорий опустил голову и ответил:
    - Как же я устал ото всего! Желаю побыть одному.
    Это был приказ. Бояре, кланяясь, попятились к выходу и тихо прикрыли за собой дверь. Оставшись один, молодой человек сжал подлокотники кресла, едва сдерживая слезы. Неужели на всем белом свете не осталось ни единого человека, который действительно был бы предан ему? Он сразу же стал в уме перебирать всех вассалов, которые кланятся ему и целуют сапоги до тех пор, пока он держит символы власти, но что станется с ними, если он потеряет эту самую власть? Не сделают ли бояре с ним тоже самое, что некогда случилось с Годуновыми? Не придут ли эти лизоблюды однажды к нему в опочивальню с ножом или подушкой? Что делать? К кому возвать о помощи? Кто останется преданным ему до конца жизни?
    Григорий встал и, расправив широкие сильные плечи, вышел в коридор. Двое стражников склонились перед ним: эти тоже, подумал он, верны ему до тех пор, пока он царь. Государь велел позвать челядь, отвечающую за красоту. Велев им приготовить ванную, он нашел Басманова и сказал:
    - Сегодня вели никого не подпускать ко мне. Если у кого-то есть для меня послание, пусть ждут следующего дня.
    - Как скажешь, мой государь, - ответил боярин, недовольный тем, что ему придется вместо отдыха вступить в разговоры с остальными боярами, которые с утра до вечера высиживают в приемном зале в ожидании царя.
    Григорий нежился в ванне. После нее ему сделали массаж спины и рук. Будучи человеком образованным, молодой царь следил за своей внешностью: каждый день специально приставленные для этого люди делали ему ванночки для кистей рук и маникюр, протирали кожу лица лосьёном и кремами, дабы она всегда оставалась чистой и гладкой, брадобрей и цирюльник укладывали его короткие волосы в прическу на европейский манер, следя также за тем, чтобы на щеках не было щетины.
    Но в этот день, полный тревог, Григорий решил забыть обо всем: о заговорщиках, о предстоящей встречи с женой, о каждодневных заботах и хлопотах, о льстивых боярах и о своем враге Василии Шуйском. Накинув на тело длинную белую рубаху с серебряными пуговицами, царь велел подвести его глаза сурьмой, а губы накрасить ярко-красной помадой. Такой: накрашенный словно девица, надушенный дорогими духами, Григорий один, без охраны, отправился по темному коридору в дальний конец дворца. Он шел к тому, которому верил больше, чем кому бы то ни было и которого искренне любил.
    Молодой князь Иван Хворостинин сидел за письменным столом. Свеча тускло освещала комнату, но он, не обращая внимания, старательно выводил пером буквы на чистом листе бумаги. Иван был не только князем и кравчим царя, молодой человек был известен любовью к книгам и истории. Будучи умным, образованным человеком, он открыл в себе писательский талант, став первым составителем исторических книг при молодом царя.
    Погрузившись с головой в писательскую работу, Иван не расслышал звук открывающейся двери и шаги по комнате. До него донесся приятный запах духов, тогда-то он и обернулся. Какого же было его удивление, когда перед ним предстал Григорий – молодой, красивый, с легкой улыбкой на устах.
    - Ты не ждал меня? – тихо спросил он и подошел к письменному столу. – Чем сейчас занимаешься, книгу пишешь?
    - Пробую, - озадаченный столь необычным появлением любовника, ответил тот, убирая перо и чернила.
    - Рад видеть меня?
    - Очень. Сегодня ты особенно красивый.
    Иван встал и подошел к царю. Князь был немного ниже ростом, но сейчас разница в росте оказалась заметней, ибо царь был обут в дорогие сапоги на высоких каблуках. Молодой кравчий нежным касанием провел по лицу государя, затем его руки опустились ниже и, весь пылая от страсти, он принялся ловкими движениями расстегивать шелковую рубаху, неистово целуя шею и сильные плечи Григория.
    Григорий любил принимать ласки от Ивана, очарованный его юной красотой. Лишь немногие посвященные знали их тайну, которую они старались скрыть. Басманов не удивлялся подобной связи, ибо в стенах дворца это было обычным явлением: многие бояре и служивые люди знали, что у самого Ивана Грозного в любовниках ходил Федор Басманов.
    Полночи Григорий провел в страстных объятиях Ивана. Когда все кончилось, он не пошел к себе, боясь предательского удара, а остался лежать в постели под альковом со своим возлюбленным. Отвернувшись от князя, царь тихо заплакал. Иван взглянул на него и, коснувшись рукой его плеча, спросил:
    - Что случилось, государь? Почему ты плачешь?
    Тот снова повернул к нему лицо: покрасневшее, с заплаканными глазами, и ответил, перейдя на шепот:
    - Я не знал, что царская корона окажется непосильной ношей. Чувствуя я, идет беда за мной. Сегодня, когда толпа заговорщиков с криками ворвалась во дворец, требуя мой головы, я осознал всю прелесть жизни, мне было страшно, очень страшно – я не хочу умирать. Мне еще нет и двадцати пяти, а в душе я чувствую себя стариком, прожившим долгую трудную жизнь. Почему? Скажи, почему меня все так ненавидят? За что? Что я сделал не так? Все эти месяцы я старался быть добрым, я награждал обиженных, повысил жалованье служивым людям, пресек взятничество и грабежи. Да, я знаю, у меня есть слабость к любовным утехам, азартным играм и всяческим забавам, но разве это такой уж грех? Я же не проливаю крови, не казню без разбора тех, кто встал на моем пути, как сделал бы любой другой правитель. Я сохранил жизнь даже Шуйскому, который спит и видит меня мертвым. И если я погибну от рук заговорщиков, тело мое окровавленное некому будет похоронить по-человечески, ибо для них я поганый еретик и расстрига.
    Он говорил быстро, глотая слезы, его трясло от рыданий. Впервые в жизни открылся он Ивану, впервые в жизни излил свои страхи, наполнявшие душу. Князь взял его холодную руку в свою и поцеловал, ему стало искренне жаль этого несчастного, покинутого всеми человека, который уже и сам запутался в себе.
    - Успокойся, любимый, я здесь, я рядом и всегда буду подле тебя, - ласково проговорил Хворостинин, осушая поцелуями катившиеся по его щекам слезы.
    - Обними меня, только крепко-крепко, - Григорий протянул руки и заключил молодого человека в объятия.
    Вместе они снова легли на подушки. Иван с жаром, обливаясь потом, принялся целовать алые, пухлые губы царя, размазав помаду. Но какое сейчас было до этого дело? Государь судорожно принимал ласки своего кравчиго, его темно-голубые глаза блестели при свете луны словно звезды, которыми он так любил любоваться с балкона дворца.
    Близился рассвет. Голые ветви деревьев качались под порывом ветра, сдувающего с них хлопья снега. Двое молодых людей: царь и князь, лежали уставшие, на подушках. Григорий тяжело дышал, после ночи любви ему нестерпимо хотелось пить, но он решил подождать до завтрака. Глядя в потолок, он снова заплакал, только не знал, от чего: от того, что остался жить и сможет встретить новый рассвет, или же от признательности в верности Ивана. Князь заметил катившуюся по его щеке слезу и ловким движением поймал ее на свой указательный палец. Слезинка, маленькой капелькой блестевшая на пальце, отражалась в предутреннем свете, точно капля росы. Завороженный, смотрел на нее Иван, словно слеза эта была драгоценным камнем.
    - Я верен тебе, государь, как никто другой и готов поклясться вот этой твоей слезой, что погибну, но спасу твою жизнь.
    - Мне искренне приятно слышать такие речи, - ласковым голосом проговорил тот и, встав с кровати, быстро оделся, - прости меня, но я пойду к себе, дабы никто ничего не заподозрил.
    Иван с наслаждением смотрел на его статное, стройное тело и не мог налюбоваться.
    - Придешь в следующую ночь? – спросил он.
    - Не знаю, у меня слишком много дел, - Григорий оделся и, подойдя к князю, поцеловал его в губы со словами, - я люблю тебя.
    - И я тебя.
    Вскоре по коридору донеслись торопливые шаги: царь вернулся в свою опочивальню, быстро смыл косметику в воде из рукомойника и, успокоившись, усталый, лег спать.
    Когда ясное зимнее солнце лучами освещало землю, раздался по округе пушечный выстрел, стая испуганных птиц резко взметнулась в воздух. Григорий, раскрасневшийся, веселый, склонившись над новой пушкой, воскликнул:
    - Превосходная работа! Необходимо отлить еще десятку таких штук, - он смахнул меховую шапку и вытер вспотевший лоб, благо сам испытал новое орудие.
    Все его окружение переглянулось, но промолчало: слишком много средств уходит на приготовление к будущей войне. Один лишь мастер, что сделал пушку, подошел к царю и, склонившись в поклоне, поцеловал его белую руку:
    - Государь, я старался выполнить как можно лучше и если тебе что-то не пон...
    Но Григорий резко перебил его, задорно вскинув голову:
    - Работа превосходная, и сам ты молодец. Вот тебе мой царский подарок, - он снял с пальца один из перстней и протянул мастеру.
    - Благослови тебя Бог, царь наш! – мужчина склонился до земли и поцеловал его сапог.
    Молодой повелитель, также быстро потеряв интерес к пушке, подошел к Басманову и спросил:
    - Готов ли «Шагай-город»?
    - Да, государь мой.
    - Тогда пусть прикатят его сюда, хочу взглянуть, как эти дармоеды, - он указал рукой на польских всадников, - попытаются взять «крепость», а то мнят себя храбрыми рыцарями, а на деле... А, ладно.
    Из ворот, запряженный лошадьми, выехал «Шагай-город», изумивший и напугавший верующих москвичей. Крепость двигалась на колесах, имела много маленьких полевых пушек внутри и разного рода огнестрельные припасы, на ее дверях были изображены слоны, а окна, похожие на врата ада, извергали пламя. Вся процессия во главе с царем, ехавшем на рослом саврасом коне, двигалась к Москве-реке, где и должна была состояться потеха. Народ повалил за колонной стрельцов, шагавших вдоль улиц. Многие москвичи, боясь «Шагай-города», неистово крестились.
    - Вот, царь наш батюшка потеху новую задумал, чертей выставил против народа русского, - воскликнул один из толпы.
    - Да не против народа, а против устрашения татар, - ответил другой.
    - Страшно-то как! – завопила дородная краснощекая баба в длинном шерстяном платке. – Черти смотрят так страшно, а из их пасти огонь валит. Ох-ох.
    Крепость медленно подкатили за крепостные ворота и остановили подле реки в чистом поле. Снег давно прекратился, так что шагать стало заметно легче. Царь, ступив на землю сапогами на высоких каблуках, молодой, статный, красивый, дал знак польским рыцарям. Те, поняв, что от них требуется, выхватили сабли, мечи, копья и с криками полезли на «Шагай-город», время от времени отступая назад, дабы не быть спаленными яростным огнем.
    Народ, дивясь на потеху, громко кричали и хлопали, некоторые выкрикивали обидные слова в сторону поляков, которые никак не могли справиться с «адскими чудищами».
    Григорий, восседая под навесом рядом с Басмановым, рассмеялся и сказал:
    - Вот так я возьму однажды Азов и покорю безбожных татар!
    Все бояре устремили взоры на потеху, даже Василий Шуйский громко смеялся, наблюдая за неуклюжим польским рыцарством. Потом он обернул раскрасневшееся от мороза лицо и, поклонившись, спросил царя:
    - Государь, позволь и нам, твоим боярам, попробовать взять это чудище.
    - Давайте, разомнитесь, - молодой царь подал знак русским, которые с гиканьем ринулись на «Шагай-город», оттеснив усталых поляков и бесшабашно полезли на его «стены».
    Среди толпы медленно пробирался одинокий путник в длинном темном плаще, голова его скрывалась под капюшоном, так что невозможно было разглядеть его лица. Путник прошел на середину и мельком взглянул туда, где сидел, окруженный телохранителями, гордый царь. Комок сдавил путнику горлу, по щеке покатилась слеза, но он пересилил себя, дабы не расплакаться и тем самым не выдав себя. Это был Смирной-Отрепьев. Узнав о вчерашнем бунте среди стрельцов, он испугался за жизнь племянника, решив, что будет всегда, хоть тенью, но рядом с ним, оберегая от бед. Под полой одежды мужчина держал большой нож, в случае чего вонзить его в грудь подлого заговорщика, не зная, что этот самый заговорщик находится среди ближайших вассалов царя.
    Смирной краем уха услышал, о чем говорят в народе. Один из мужчин проговорил:
    - Потеха-то веселая, да никто не может крепость взять. Вот трусы-то!
    - Сам бы и попробовал, - ответил ему старик, смердивший давно немытым телом, - добрый христианин побрезгует подойти к этому адскому чудищу. Только царю весело от этого, сам небось черт, вон сколько демонов вокруг себя понастроил, веру продал православную.
    Смирной не мог стерпеть оскорблений в адрес племянника. Уж кто-кто, а он знал, каким человеком являлся Григорий и какие замыслы он вынашивал. Повернувшись к старику, он тихо, но резко ответил:
    - Закрой свой грязный рот, - с этими словами он развернулся и ушел прочь, оставив ошеломленного деда одного.
    Совместными усилиями «крепость» удалось все таки взять. Русские бояре и польские всадники разгоряченные «битвой», веселые, вернулись ближе к вечеру во дворец, где царь приказал победителям устроить пир. Все присутствующие пили много вина, шутили, смеялись, в конце были приглашены музыканты, сыгравшие мазурку, которую танцевал Григорий вместе с остальными панами.
    Наступил конец зимы. Димитрий Иванови все чаще и чаще слал послание сандомирскому воеводе с просьбой прибыть на свадебное торжество. Юрий Мнишек всю зиму под разными предлогами отказывал зятю в визите, в душе опасаясь, что тот непрочно сидит на троне. Зато в Москву пожаловал Адам Вишневецкий, когда-то первым поверивший в историю мнимого царевича. Григорий радужно принял бывшего покровителя, одарив того дорогими подарками. Пан был доволен, что его приняли лучше, чем самих королевских послов, прибывших вместе с ним в одно и тоже время.
    Царь в честь званного гостя приказал приготовить баню в новом дворце, поразившую пана роскошью. Сидя на сосновой скамье, молодой государь вдруг вспомнил, что когда-то вот также сидел вместе с Адамом в бане, еще будучи слугой, и что получил оплеуху от него, которая изменила его жизнь навсегда.
    - Помнишь, пан, - нарушил молчание Григорий и широко улыбнулся, - когда-то мы сидели вместе в бане, я делал тебе массаж, а ты за что-то побил меня.
    - Да, - рассмеялся тот, - было дело. Зато после этого случая ты поведал историю твоего чудесного спасения и я первым стал твоим покровителем. Кстати, - Адам наклонился к его уху и произнес, - помнишь Анну?
    - Да, как же я мог забыть ее? – молодой человек погрузился в сладкие воспоминания, перед его мысленным взором предстала юная девушка – его первая любовь.
    - Анна родила сына, твоего сына, государь.
    - Все таки сына, - воскликнул он и рассмеялся.
    - Мальчик растет крепким и здоровым, Аннушка назвала его Андрей.
    - Андрейка... Какой он из себя?
    - Ну... коренастый, крепкий, светлокожий, рыжий.
    - Рыжий, - повторил Григорий и какая-то легкая теплота наполнила его сердце, он попытался представить себе своего родного сыночка, ему казалось, вот к нему по влажной траве бежит босоногий мальчуган, ветер ласково играет в его волосах, отливающихся медным цветом в лучах солнца, вот мальчик подбегает к нему и он, ласково целуя сына в щеку, берет его на руки и несет в просторный дом, где в печи варится обед, а красивая молодая женщина встречает их, протягивает к ним руки и они все втроем выходят в сад, где растут молодые саженцы яблок.
    Вопрос Адама заставил Григория очнуться от грез.
    - Тебя растереть веником, великий князь?
    - Да... пожалуй, - молодой человек лег на скамью и мечтательно закрыл глаза, вдыхая аромат березовых листьев.
    После бани, свежие, чистые, они вернулись в зал, где царь представил пана своим вассалам, рассказав о службе в его доме, о дальнейшем покровительстве и признании. На следующий день, собирая Адама Вишневецкого в дорогу с многочисленными подарками, Григорий протянул ему мешочек с золотыми монетами и сказал:
    - Передай эти деньги Анне, пусть ни она, ни наш с ней сын ни в чем не нуждаются.
    - Благодарю тебя, князь великий, я позабочусь о них двоих, не беспокойся.
    Пан сел в карету и в окружении охраны тронулся в путь, колеса оставили на дороге два длинных следа.
    Всю зиму с утра до вечера царь проводил время с армией, готовя ее к предстоящему походу на Восток. Сам он, одетый в простую шубу и кожаные доспехи, учился фехтованию, вместе с новобранцами стрелял на скаку из пистолетов, время от времени попадая в цель. Брал приступом сооружения, не обращая внимания, что его пинали, отталкивали, били палками. Боярам было неприятно и стыдно видеть поругание царского достоинства, о чем на Вече они ни раз об этом говорили Димитрию Ивановичу, на что тот отвечал:
    - Царь должен быть не только первым правителем, но и первым воином. Пусть все: и вы, и солдаты видят, что я превосхожу всех и во всем!
    В тайне глубинах души Григорий боялся оставаться во дворце, он боялся длинных коридоров и узких переходов, боялся собственной опочивальни, он не верил уже никому: ни боярам, ни служивым людям, ни своей личной охране, ни даже Петру Басманову; все они, думал он, готовы целовать пыль с его сапог пока он держит в руках скипетр и державу, но случись беде, они присягнуть другому государю. Молодой человек вдруг вспомнил судьбы Годуновых: Бориса, его жены Марии, сына Федора. Некогда и Басманов был одним из преданных людей Годунова, а потом переметнулся к нему, ища милостей. Где же тогда искать верных людей? Или правду говорят, что все цари одиноки?
    В конце февраля 1606 года, на Масленницу, царь приказал построить ради забавы в Вяземы, под Москвой, снежную крепость со сторожевыми башнями и бойницами, издали напоминающий сказочный городок. Обороной крепости руководили русские бояре, которым нужно было отбить атаку немцев и поляков. Было решено в качестве оружия использовать снежки. «Битва» началась. Григорий, громко покрикивая на свое «войско», первым полез на штурм крепости, но его тут же сбил какой-то боярин. Царь упал, больно стукнувшись о притоптанный твердый снег, но он даже виду не подал, а снова полез на стены. Бой приобрел все более и более сложный характер. Ненавидя русских и даже не скрывая этого, немцы и поляки, весело перемигиваясь, вместо снежков стали кидать в русских «защитников крепости» камни. Уже не понарошку, а на самом деле произошел кровавый бой. Несколько русских людей замертво, все окровавленные, упали на землю, поляки же с гиканьем ринулись в драку с боярами. Те, видя смерть товарищей, повыхватывали мечи.
    Григорий метался, крича об отступлении, но немцы и шляхта не слушали его, один из панов даже пригрозил ему всадить пулю в лоб, если он попытается помешать забаве. Басманов тем временем созвал стрельцов, которым пришлось утихомирить где палкой, где кнутом пьяных злых иноземцев. Когда их увели, царь взглянул на крепость, ставшей местом побоища, и ужаснулся: снег пропитался от крови, на земле лежали трупы, многие бояре, тяжело дыша, вытирали рукавом катившуюся из раны кровь.
    - Игры закончились, всем по домам, - ледяным голосом проговорил он и тяжелой походкой направился к коню.
    Ехали молча. Григорий с опущенной головой винил себя, что позволил полякам пренебречь его приказу. Ему было стыдно перед своими людьми, перед народом, столпившемся на обочине и во все глаза смотрящих на сани, в которых лежали поверженные бояре. На душе было гадко, словно ему плюнули в лицо и оскорбили непотребными словами, да даже это не было бы столь обидным, как то, что произошло сегодня.
    Во дворце, переодевшись, царь приказал оставить его одного и никого, даже самых ближних советников, не подпускать: ему надо было все хорошенько обдумать, как поступить дальше. Поздно вечером к нему пришел для разговора Василий Шуйский. Невысокий, плотный мужчина, он враждебно взглянул на царя и спросил:
    - Доколе, государь, иноземцы твои будут попирать на нашей земле законы русские? Или же наказание существует лишь для своих бояр, а для поляков нет?
    - Ты думаешь, князь, я сам приказал устроить кровавый бой? Мне и самому до горечи обидно и стыдно за содеянное. Я желаю остаться один и обдумать следующий шаг.
    Шуйский подошел к нему вплотную, словно мерясь с ним ростом. Он был ниже Григория почти на голову, но зол и коварен.
    - Ты не думай, царь, а действуй. Прогони этих латинян и прочих шляхтичей из Москвы, окружи себя верными людьми из русских. Или тебе по нраву лишь иноземцы?
    Молодой человек усмехнулся. Уж кому-кому, но не князю рассказывать о чести и верности.
    - Однажды я поверил русским, а они устроили бунт, так кому мне теперь верить?
    - «Они», - проговорил Шуйский, - ты говоришь «они», а сам-то ты кто, не русский, что ли?
    - Почему же? Русский. Только, князь, я никому не верю: ни тебе, ни остальным боярам, ни стрельцам, ни полякам, ни немцам. Уяснил? А теперь оставь меня в покое. Никого видеть не хочу.
    Василий медленно направился к выходу, но у двери остановился и, обернувшись, спросил:
    - Так все же, что ты собираешься, государь, делать с поляками?
    Григорий затрясся от злости. Не понимая что делает, он схватил кувшин и метнул его в сторону, стараясь попасть в голову этого подлого змея. Шуйский успел отскочить в сторону, кувшин ударился о стену и разбился на мелкие осколки.
    - Пошел вон! – закричал молодой человек.
    - Ах, так вот как ты награждаешь своих поданных, царь, - князь усмехнулся и покинул комнату, хлопнув со всей силой дверью.
    Григорий остался стоять по середине кабинета. Сердце его гулко билось от стыда за свое поведение. Руки тряслись словно в лихорадке. Он понял, что сегодня сам поставил непреодолимую черту между ним и боярами, чувствуя, как над ним уже сгущаются темные тучи.

    Глава 17 «Царская свадьба»
    Ранней весной, когда только-только начал таять снег, Юрий Мнишек решился на приезд в Москву. Окруженная пышной свитой, одетая в лучшие наряды, польская красавица ступила в пределы Руси 8 апреля 1606 года.
    Поначалу царь решил сыграть свадьбу сразу же, как только его нареченная пересечет границу, однако священнослужители, окружающего его, ответили, что это невозможно, ибо до мая будет идти Великий пост. Решив на сей раз, дабы окончательно не восстановить против себя народ, послушаться, Григорий тем не менее нашел выход из положения, женив князя Федора Ивановича Мстиславского на двоюродной сестре своей мнимой матери. Пышное свадебное торжество длилось два дня, во время которого гремела музыка, на стол подавались яства. Сам царь, ведя по правую руку жениха, одарил молодоженов роскошными подарками, пообещав, что княгини Мстиславской отведется также почетная роль вести к алтарю царскую невесту.
    Дабы предотвратить все толки на счет своего происхождения, Григорий вызвал из ссылки ослепшего царя Симеона Бекбулатовича, который при большом стечении народа поведал историю о своей слепоте, обвиняя Бориса Годунова в том, что тот однажды прислал ему чашу, выпив которую его глаза перестали видеть. Народ плакал, видя несчастье бывшего царя, которого с пышностью встретили в Москве и также с пышностью проводили в Кирилло-Белозерский монастырь, где его и подстригли под новым именем Стефан.

    Молодая девушка в светлом платье с большими жемчужинами сидела подле окна и смотрела на улицу. Ее пальцы проворно вышивали узор, а мысли словно стая птиц уносилась далеко-далеко, за пределы дворцовых стен. «Ах, когда же он придет? Когда он придет?» - спрашивала каждый раз саму себя Ксения Годунова, всем сердцем полюбившая Григория Отрепьева. Каждый день она ждала его, и если он все же приходил к ней, то она, расправив руки, бежала к нему, обвивала тонкими руками его шею, целовала в алые губы, с нежностью смотря в голубые словно небо глаза. Но почему в последнее время его нет? Почему не приходит к той, которая зовет его в глубинах своего сердца? Когда же настанет тот миг? Когда отворится дверь в ее опочивальню и на пороге, сверкая украшениями, предстанет молодой царь: красивый, ласковый, страстный?
    Но шли дни, а вестей он него не было. Совсем поникла Ксения, совсем перестала радоваться даже теплому солнцу. Каждый день она наряжалась в лучшие одежды, румянилась и подкрашивалась, но вечером она понимала, что он не придет и с горечью и надеждой ждала его снова. «Может быть, завтра?» - спрашивала она свою душу.
    В один из мартовских дней, когда снег почти стаял с крыш и деревьев, к ней в горницу зашла няня. По ее морщинистому лицу катились крупные слезы. Подойдя к растерянной девушке, она пригладила ее волосы и тихо проговорила:
    - Собирайся в дорогу, Ксенюшка. Ох, горе-то какое?
    Ксения резко вскочила, прижавшись спиной к стене. Ее руки легли на грудь там, где билось сердце. Тонким, дрожащим голоском она спросила:
    - Куда, куда мне нужно собираться? Что происходит?
    Но няня не ответила. Из коридора донеслись торопливые шаги, две высокие монахини в тяжелых черных одеждах вошли в горницу. Одна из них проговорила жестким голосом:
    - Собирайся, княжна.
    - Что здесь происходит? – воскликнула девушка и заметалась по комнате. – Куда вы меня зовете?
    Она взглянула на няню, но та сочувственно отвернулась и смахнула с щеки слезу.
    - Это приказ царя, Ксения Борисовна. Собирайся.
    Девушка перестала плакать. Комок сдавил ее горло, ей стало трудно дышать. Вся надежда рухнула в единый мог как карточный домик. А она-то так ждала, так надеялась, что он любит ее. Ведь говорил же царь в последний раз, когда пригласил ее к себе в баню, что в его сердце есть лишь одна она. Получается, все это время он врал? Зачем так жестоко? Почему он поступил с ней как с собакой: поначалу накормил и приласкал, а потом дал пинка? Тяжелой походкой она ступила в коридор, монахини словно стража, вели ее под локти, зорько наблюдая за каждым ее движением. На улице ее ожидала повозка. В последний раз, обернувшись назад, Ксения окинула взором царский дворец и какая-то доселе неведанная ненависть родилась в ее сердце к тому, кого она готова была боготворить до недавнего времени.
    Не знала Ксения, что не сам царь, но Юрий Мнишек, приехавший в Смоленск вместе с дочерью, прислал государю такое письмо: «Поелику, известная царевна, Борисова дочь, близко вас находится, благоволите, вняв совету благоразумных людей, от себя ее отдалить». Скрепя сердцем, Григорий дал указ о сослании девушки во Владимирский монастырь, где ее должны были подстричь под именем Ольга. Не хотелось ему расставаться с дочерью Годунова, хотелось ему, чтобы Ксения всегда была рядом с ним, но страх потерять Марину Мнишек, тем самым восстановив против себя поляков, оказался сильнее любви к несчастной бывшей царевне.
    В Смоленске, где остановилась царица со своей многочисленной свитой, приехали Михаил Александрович Нагой и князь Василий Михайлович Мосальский; один из них был родственником царицы Марии Нагой, второй – ближним боярином и дворецким. Одетые в польские гусарские костюмы, посланцы царя вошли в большую, богато украшенную избу, в которой остановилась царица и низко склонились перед ней в поклоне. Марина, сидя в окружении придворных дам и панов, одетая в пышное французское платье с вырезом на груди приветствовала князей.
    Нагой и Мосальский через толмача сообщили, что рады приветствовать молодую суженную государя, который в знак почтения и заботы прислал подарки невесте, дабы скрасить ее путь в Москву. Слуги медленно внесли дары: шкатулка с драгоценностями в стоимость 500 тыся рублей, золотые рукомойники, кованые золотые цепи, 13 бокалов, 40 соболиных шкурок и 100 золотых. Щедрость царя сильно била по казне, но тогда никто не знал, что в скором времени все богатства вернутся обратно.
    В Москве основательно готовились ко встречи царской жены. Григорий сам лично на взмыленном коне ездил целыми днями по городу, проверяя, как установлены мосты, какие подобраны лошади, готовы ли свадебные сани, строго выговаривая за каждый промах. Он приказал дворянам готовить самые красивые кафтаны и упряжь для лошадей, а стрельцам выдал новое обмудирование – красные карамзиновые кафтаны и новые шаровары. По царскому приказу специально для поляков и Марины Мнишек был построен небольшой костел у Стретенья на переходе подле Николы Явленского.
    Прибыл посол от Юрия Мнишека, уведомившего о прибытии сандомирского воеводы в Москву на 24 апреля. Григорий щедро одарил посла и тут же приказал приготовить большой дом для своего тестя, его охраны и слуг.
    Накануне приезда Мнишека молодой царь сидел в кабинете и давал указание боярам о предстоящей встречи. Петру Басманову выдалась огромная честь – встретить у ворот царского тестя. Уже идя по коридору в сопровождении немецкой охраны, Григорий увидел, как к нему, перекачиваясь с ноги на ногу, семенил чернокожий карлик в дорогом кафтане медового цвета и белой чалме с большим рубином. Карлик подбежал к царю и, склонившись перед ним, проговорил тонким голоском, плохо выговаривая русские слова:
    - Царь руси... твой князь хотеть видеть... Он просить идти быстро...
    Молодой человек, посмотрев на арапчонка сверху вниз (тот едва доставал его бедер), устало вздохнул и сказал самому себе: «И что ему еще нужно?» Быстрым шагом, чуть ли ни бегом, пересек он два длинных коридора, свернул в правое крыло и очутился подле тяжелой дубовой двери с железными оковами. Держа в руках маленький кинжал, дабы не быть застигнутым врасплох тайными недругами, царь толкнул дверь и очутился в большой опочивальне, посередине которой стояла кровать под бархатным балдахином. Лунный свет как бы перерезал комнату на две части. Григорий медленным шагом ступил в комнату, озаренный светом луны. В этот вечер он был еще бледнее, чем обычно. Под его красивыми голубыми глазами легли темные тени. Он заметил Ивана Хворостинина, стоящего подле него, взгляд князя был злой и пронзительный, казалось, вот-вот и он накинется на царя.
    - Я пришел к тебе, - проговорил Григорий и бросил на землю кинжал, который со звоном стукнулся о каменный пол.
    - Я вижу, - холодным тоном проговорил Иван и мельком взглянул на тонкое лезвие, блестевшее в блеклом свете – если быть быстрым, можно в два прыжка схватить его и всадить в сердце того, кого он недавно так страстно любил.
    Царь уловил этот взгляд и усмехнулся: быть может, его кравчий тоже в тайне ненавидит его и является сторонником Шуйского. В слух он проговорил:
    - Ты хотел меня видеть и я пришел. Чем еще я могу доказать свою любовь к тебе?
    - Любовь? – князь рассмеялся и передразнил еще раз. – Любовь! А знаешь ли ты, что такое любовь? Или же тебя ослеплили блеск короны и глаза бесстыжей польской девы?!
    - О чем это ты говоришь? – воскликнул Григорий, поняв сущность происходящего.
    - А вот о чем! – выкрикнул Иван и ринулся на царя, повалив его на пол.
    Григорий отбивался от рук бывшего любовника, не давая тому дотянуться до кинжала. Князь все порывался достать до лезвия, но царь из последних сил толкнул его ногами и тот полетел в сторону, больно ударившись головой о стену. Отплевываясь от катившейся по губе крови, молодой государь встал, покачиваясь от боли, и спросил:
    - Тебе Шуйский приказал убить меня?
    Иван тоже встал и гордо проговорил:
    - Нет.
    -Тогда кто же?
    - Я сам решил убить тебя, а потом умереть следом, ибо только так мы будем всегда вместе. Завтра приедет отец твоей невесты и мне придется навсегда забыть о тебе, о твоих страстных поцелуях и объятиях. А, может быть, ты решил также как и царевну Ксению отправить меня подальше в монастырь, не так ли?
    Григорий улыбнулся так, как улыбаются маленькому несмышленному ребенку, впервые проговорившего слово. Бледность сразу же слетела с его лица, на щеках появился легкий румянец. Быстрым шагом он подошел к князю и взял его лицо в свои ладони, поцеловав в губы.
    - Ах, Ваня, ты такой глупый, хотя и казался мне раньше умным. Ну как ты мог подумать, что я захочу расстаться с тобой, удалив тебя от себя? Пока я дышу и пока бьется мое сердце, ты навсегда останешься со мной. Также как и раньше я буду хоть тайком, но приходить в твою опочивальню, все будет как и раньше, верь мне. И никто: ни Марина, ни ее отец не смогут стать преградой между мной и тобой.
    Он тяжело дышал, говоря в порыве страсти. Его руки все крепче и крепче прижимали к себе Ивана, который плакал, слыша эти признания. И как раньше он мог усомниться в чувствах возлюбленного, как мог поднять руку на того, кто так сильно любил его? Как хорошо, что он не дотянулся до кинжала, а то лежал бы сейчас царь бездыханным телом с раной в груди и ничего нельзя было бы изменить уже.
    - Прости меня, государь. Господь лишил меня разума, просто я сильно ревновал тебя. Прости еще раз, - князь опустился перед ним на колени и поцеловал носок сапога.
    Царь, нежно пригладив его волосы, ответил:
    - Встань с колен, возлюбленный мой. Тебе не стоит унижаться передо мной. Кстати, - он проговорил, сменив тон, - у меня есть приказ к тебе, которому ты будешь несказанно рад, ибо никто не удостоился такой чести, только ты.
    - Приказывай, я все исполню! – с жаром ответил тот и взглянул в лицо Григория.
    - Завтра с дарами я пошлю тебя в дом моего тестя, дабы ты справился о его здоровье, как и положено по обычаю. Ты будешь моим послом.
    - О, - юноша еще раз склонился в поклоне, - я о многом мечтал, но такая честь для меня – сверх награда. Спасибо тебе за все и... еще раз, прости, что хотел убить тебя, теперь я сам готов охранять твою жизнь от всяких бед.
    - Забудь, просто иди ко мне.
    Григорий сел на кровать и обнял Ивана. Вместе они провели всю ночь.
    На следующий день рано утром протрубили множество труб. Московский люд выбрался из своих домов, дабы лицезреть приезд царского тестя, для встречи с которым уже был приготовлен дворец бывшего царя Бориса Годунова, по улицам разместили стрелецкие полки и польскую пехоту, одетых в самые лучшие обмудирования, лошади к приезду гостя были также украшены в упряжки с большими кистями, перевитыми серебряными колокольчиками.
    В обед отворились большие ворота, в которых, окруженный многочисленной охраной и свитой, въехал сандомирский воевода на рослом коне под стать ему. Мнишек был одет не менее роскошно, чем датский принц Иоганн, некогда посетивший Бориса Годунова. Все жители низко склонили головы, когда царский тесть проезжал мимо, и тут же с интересом глядели вслед, когда процессия следовала дальше.
    Воевода с высокомерным видом поглядывал по сторонам. Рослый, широкоплечий, с большой черной бородой, одетый в тяжелые дорогие одежды, он напоминал медведя, вышедшего на охоту. Перед большим мостом необычной конструкции, держащегося только на одних канатах, его встретил доверенный человек царя Димитрия Ивановича – Петр Басманов, одетый не менее роскошно, чем Юрий Мнишек. Боярин, окруженный всадниками и стрельцами, красовался на беломордом коне, одетый по последней польской моде в гусарский костюм с золотыми пряжками. Басманов был красивым мужчиной: высокий, стройный, темноглазый, с копной густых иссяня-черных волос, он всегда выделялся из толпы, по нему сохли многие девичьи сердца, чью любовь он с пренебрежением отвергал, считая, что нет на свете той, которая была бы хороша для него.
    Подъехав к царскому тестю, Петр спрыгнул с коня и склонил голову.
    - Приветствую тебя, отец царицы московской, - произнес он через переводчика, - прошу следовать за мной во дворец, где вас ожидает пышный прием.
    Юрий Мнишек был тронут подобной учтивостью. Даже король Сигизмунд, окажись здесь и сейчас, умер бы от зависти к тому, какую оказывают русские честь воеводе. Процессия двинулась дальше через Москву-реку, затем выехала на главную широкую улицу и поехала ко дворцу.
    Красную площадь и место у Кремля были отцеплены большой охраной. Среди всадников, что стояли на обочине дороги, находился Григорий, выехавший один, без охраны, в обычном кафтане, инкогнито из своего нового дворца, дабы взглянуть хоть мельком на тестя. Однако, как бы он ни скрывался, но отличительные признаки – две бородавки на лице, выдали его: многие присутствующие заметили царя, хотя сам Юрий Мнишек проехал мимо, даже не обернувшись по сторонам.
    Во дворце уже было все приготовлено: трапезный стол, зала с музыкантами, роскошная опочивальня, баня. Мнишек был рад, что ему оказали столь великую честь, облагоденствовали словно короля, отдали на время прекрасный дворец. Но это было еще не все. Позже к нему с пышной свитой прибыл царский кравчий Иван Хворостинин, который, как и обещал царь, играл роль посла. С ним слуги внесли на золотых блюдах кушанья, что было признаком высочайшей милости.
    Мнишек заметил, что вассалы царя под стать своему господину: красивые, статные, ухоженные. И если Басманов поразил своей яркой, мужественной красотой, то Хворостинин был несколько иным – молодой парень с нежным белым лицом, русыми вьющимися волосами и серо-зелеными большими глазами с поволокой, осененные длинными, загнутыми сверху, ресницами. Если бы ни мужская одежда и не короткая стрижка, то князя легко было бы принять за девушку. Поразило воеводу и то, что молодой человек легко общался с ним на польском без переводчика, говорили о делах государственных, отношениях между Россией и Речью Посполитой, о предстоящей свадьбе Димитрия Ивановича и Марины Юрьевны.
    В тот же день, после обеда, Григорий велел приготовить ему праздничную одежду, ибо он решил перед всеми поляками еще раз продемонстрировать свою сыновью любовь к «матери» Марии Нагой. Царь выехал к Вознесенскому монастырю на каштановом коне в окружении несколько сотен алебардщиков и русской охраны. Одетый в белые одеяния из тонкого кашемира, сверкающий дорогими украшениями, молодой государь поразил всех. Если раньше он выглядел довольно симпатичным, то в этот день он был божественно прекрасен! Когда он в окружении свиты проезжал мимо столпившегося народа, многие женские глазки не могли отвести от него взора.
    - Как он прекрасен, просто загляденье!
    - Такой красивый!
    - Пожалуй, во всей Москве не сыскать более привлекательного мужчину, нежели царь.
    Так шептались между собой как юные девицы, так и замужние женщины.
    В монастыре Григорий встретился с инокиней Марфой и подробно рассказал ей о скором прибытии ее «невестки» Марины Мнишек. Царице следовало научить молодую девушку всем русским обычаям и традициям, дабы та не опозорилась перед толпой на своей свадьбе.
    - Можешь на меня положиться, парень. Я ее всему научу.
    - Да уж постарайся, - проговорил тот, чувствуя насмешливый тон в ее голосе.
    - Только за этим и пришел или тебе еще что-то надобно?
    - Нет, мне больше ничего не надо.
    - Ну, как знаешь. Если что, заходи, поговорим, - инокиня как-то странно взглянула на него и в ее темных глазах царь прочитал скрытую похоть.
    Инокиня вплотную подошла к нему и, обвив его шею руками, тихо прошептала:
    - А ты красив.
    Григорий опешил. Медленным шагом он отошел в сторону, вырвавшись из ее объятий. Он испугался, что чуть-чуть, и не сдержит себя: инокиня хоть и не была уже молодой, но в ее лице виделись черты некогда былой красоты, а глаза по-прежнему горели ярким, молодецким огнем.
    - Я... это... пожалуй, пойду, - молодой человек подошел к двери и взялся за ручку.
    - Иди, только не забудь иногда заходить ко мне. Может быть, потолкуем подольше.
    Царь распахнул дверь кельи и чуть ли ни бегом ринулся прочь из монастыря, на ходу вытирая катившийся по лицу пот. Вот это да, такого поворота событий он никак не ожидал, хорошо, что не до конца потерял разум и сдержал страстный порыв.
    На следующий день состоялся прием сандомирского воеводы в царском дворце. Окруженный со всех сторон свитой и охраной, Юрий Мнишек величаво ступил на ковер придворной залы, где на почетном месте восседал московский царь на золотом троне, увенчанный короной и царскими регалиями – скипетром и державой. Молодой государь был окружен Боярской думой, рядом с ним сидел патриарх Игнатий и весь освещенный собор.
    Пораженный роскошью, что окружала его зятя, пожилой воевода склонился перед ним в поклоне и поцеловал руку с тонкими пальцами, на каждый из которых был нанизан большой перстень. Думный дьяк Афанасий Власьев стоял подле трона, дабы отвечать на приветствие от имени царя.
    - О, пресветлейший цезарь Московии! – начал вступительную речь Юрий Мнишек. – Милостью твоей облагоденствован мой род. Некогда ты, гонимый, взывал к нам о помощи, и мы с Божьей помощью, помогли одолеть врага твоего и вернуть родительский престол. Ныне же я счастлив видеть тебя, светлый царь, восседающем на троне и держащего в обоих руках власть над страной. Мы счастливы видеть тебя в добром здравии, далекого от всяких бурь и невзгод, и защищенного милостью Бога.
    Эти слова растрогали чинно сидевшего Григория. Достав носовой платок, он вытер катившиеся по его щекам слезы и слегка улыбнулся – ему было приятно слышать похвалу в свою честь.
    Юрий Мнишек подождал, пока царь не успокоится, затем продолжил:
    - Дела твои, цезарь, радуют весь христианский мир, - мельком он заметил, как некоторые присутствующие перекрестились, - ибо, что может быть лучше для Бога, нежели объединение церквей.
    Услышав такие слова, многие православные священнослужители переглянулись между собой, некоторые злобно взглянули на воеводу. Лишь патриарх Игнатий продолжал спокойно сидеть, слушая речь польского воеводы.
    - Радуются обширные христианские области – одни будучи в тяжелом поганском ярме, другие – встревоженные суровою их судьбой, понимая, что уже подходит время соединение христианских монархов в единомыслии и избавлении церквей Божьих из мерзких и срамно идолопоклонством оскверненных рук. Ты, цезарь, прав, что решил идти войной на турок-бусурман, дабы вернуть в те земли озаренный Божьей милостью крест и освободить народы Балкана и Палестины из рук поганских.
    Мнишек говорил о мусульманах, но в своей речи имел ввиду православных, иносказано называя их язычниками и еретиками. Закончил он свою речь такими словами:
    - Уже наступают счастливые времена: вместо оружия – любовь, вместо грозной стрельбы – доверие, вместо жестокого и поистине поганского пролития крови – взаимная симпатия, вместо лукавого коварства – с обеих сторон радость утешения, а если бы и оставалось еще недоверие, то отношение и узы родства его погасят.
    После пышного приема сандомирский воевода вместе с царем прошествовали на службу в церковь, что не понравилось многим православным, не желающих видеть в храме латинянина, не подозревая, что и сам государь уже несколько лет является католиком. В церкви царский тесть вместе с остальными поцеловали крест, приняв из рук патриарха Игнатия благословение.
    После церкви Григорий и Юрий Мнишек снова приехали во дворец, где уединившись в кабинете, долго обсуждали все детали предстоящей свадьбы и судьбу Марины, которая вот-вот уже должна была скоро приехать в Москву. За переговорами последовал пир, на котором играл целый оркестр из сорока музыкантов, привезенного его другом саноцким старостой Станиславом Мнишком. Будучи ровесником царя, Станислав заручился его поддержкой, дабы в дальнейшем получить высший чин при русском дворе.
    На пиру Григорий был одет по-гусарски в парчовый кафтан с красным плащом, отделанным жемчугом. Он пил вино из золотого кубка, громко смеялся любой шутке, танцевал мазурку вместе с другими панами, ведя под руку прекрасную польскую даму. Позже ему пришлось снова переодеться в русский наряд, ибо Юрий Мнишек пожелал встретиться с инокиней Марфой, дабы оказать ей почтение и поблагодарить за сына, ставшего его зятем.
    Уставший, немного захмелевший Григорий не смог отказать воеводе. Вместе они прибыли в Вознесенский монастырь, где Марфа Федоровна оказала им радушный прием, втроем они долго вели беседу, царь охотно выступил в роли переводчика.
    Поздно вечером, когда на небе ярко загорелись звезды, царь и Юрий Мнишек вернулись во дворец. Продолжив пир, длившийся до самого утра, Григорий заметил, что его тесть сидит угрюмый за столом, почти не притрагиваясь к еде. Подойдя к нему, он сел с ним рядом и спросил:
    - Пан, с вами все в порядке?
    Тот поднял на него уставшие, над набухшими мешками, глаза и ответил:
    - Мне что-то нездоровится, стар я стал для такого веселья.
    Григорий, молодой, быстрый, тут же приказал челяди провести воеводу в покои и позвать лекаря, дабы тот оказал ему помощь. Когда старик ушел, молодой человек облегченно вздохнул, что, наконец-то, избавился от пристального наблюдения и продолжил веселиться, позабыв и о тесте, и о супруге. Вместе с Басмановым и Хворостининым царь пил вино, обнимал польских дам, которые не прочь были позабавиться с ним, танцевал с ними мазурку, позже в зал вышли карлики с обезьянками в руках, которые показывали различные представления. До рассвета гремела музыка, а тучи все сильнее и сильнее сгущались над дворцом.
    Через день, отоспавшись и приободрившись, царь велел всех позвать на медвежью охоту, которую он так любил. Среди приглашенных был и Юрий Мнишек, который был даже рад хоть на время покинуть пределы царских стен.
    Рано утром, после звона колоколов, царская процессия выступила из дворца по направлению к лесу, где стоял специально отведенный загон для медвежьей охоты. Впереди ехал Григорий с Юрием Мнишеком, за ними на полшага следовали Басманов, Мосальский, Молчанов и два боярина из рода Нагих, далее шли остальные члены Думы, дворяне, польские паны, выпившие изрядную долю вина и потому уже были навеселе. Замыкали шествие охрана и польская пехота, двое человек вели на поводках больших собак охотничьей породы. Громкий лай, ржание коней, топот множества ног раздались по округе, распугав птиц.
    Выехали на поляну близ чащи. Григорий подал знак рукой остановиться и достал рогатину, бесшумно спустившись на землю. Все замерли. Собаки, учуяв дикого зверя, подняли холки и тихо зарычали. Мнишек сильнее сжал поводья, боясь вывалиться из седла, если вдруг лошадь от неожиданности всхрапнет и понесется обратно. Неподалеку раздался треск ломающихся веток. Среди листвы показалась бурая шерсть. Огромный медведь неторопливым шагом вышел на поляну и, не замечая охотников, принялся что-то нюхать в траве. Григорий, усмехнувшись, один стал подкрадываться к медведю, решив застигнуть того врасплох, но зверь, почуяв опасность, встал на задние лапы и громко взревел. Тут лохматые собаки, злобное лая, подлетели к нему и окружили со всех сторон, не давая медведю шанса сбежать. Огромный косолапый зверь мужественно отбивался от нападающих, но постепенно у него закружилась голова и он сел на траву, устало отбиваясь.
    Царь приготовил рогатину и пошел на медведя, приказав остальным не двигаться и не стрелять, если на то не будет причины.
    - Да этот зверь растерзает его! – воскликнул Юрий Мнишек, в тайне все же беспокоясь о зяте.
    - Не волнуйся, пан, он ходит на зверя не первый раз, - успокоил его Басманов.
    Григорий бесстрашно подходил к медведю, его глаза горели в порыве ярости, ему хотелось как можно скорее всадить оружие в сердце зверя, но он понимал, что один опрометчивый шаг, и его мертвое тело падет к лапам медведя. Собаки, продолжая бегать вокруг косолапого, прекратили лаять по команде хозяина, который, подняв рогатину, в один миг отрубил зверю голову. Огромное тело бесформенной массой рухнула на земь, обагрив горячей кровью зеленую траву.
    Раздался взрыв ликования. Бояре, паны и служивые люди подбежали к охотнику и наперебой забросали комплиментами, восхваляя его отвагу и силу.
    Вечером слуги развели костер, поджарив на вертелах куропаток и зайца, которого недавно поймали паны, разгоряченные охотой. В большие кубки налили вино, на земле расстелили ковры, дабы охотники смогли вдоволь наесться после удачной охоты.
    Григорий, выпив в больших количествах вино, захмелел, алкоголь ударил ему в голову. Дабы развлечь гостей, он приказал кому-то из слуг принести подкову. Все поляки удивились, для чего сейчас подкова? Столпившись возле царя, они ждали, что будет. И то, что они увидели повергло в шок, даже сам воевода Юрий Мнишек поразился не меньше остальных. Одной рукой Григорий сжал подкову и с легкостью согнул ее. Во второй раз за день он услышал в свой адрес радостные возгласы и похвалу. Мнишек всмотрелся в его руки и удивился: у царя не было сильных мужицких рук, напротив, государь Московии обладал изящными белыми кистями рук с тонкими длинными пальцами. Невольно воевода представил эти руки на своей шеи и вздрогнул от неприятного ощущения.
    Веселье продолжалось. Несколько чаш за раз было выпито Григорием вместе с боярами и панами. Захмелев, царь потерял самообладание, у него развязался язык. Вскоре он в обнимку с остальными горланил песни, рассказывал непотребные анекдоты, пел частушки с бранными словами. Многие бояре, среди которых был Василий Шуйский, краснели от смущения и стыда перед поляками за своего царя. Хмель тут же выветрился у них из головы, даже Юрий Мнишек, ни разу не пригубивший кубок, растеряно поглядывал по сторонам, желая провалиться сквозь землю из-за безобразного поведения венценосного зятя.
    Когда на небе показалась луна, последняя чаша с вином была испита до дна. В полубреду Григорий еле встал на ноги, упираясь на Басманова и Мосальского, которым пришлось потрудиться, дабы посадить того в седло. Во дворце Петр велел всем убираться, не подпуская никого к царю, который словно тюфяк повис у него на плече. Впервые в жизни слуги и придворные видели Григория таким пьяным; да, и раньше он пил много вина, но никогда не напивался, а сегодня, придя с охоты, он даже не мог держаться на ногах, пришлось тащить его до опочивальни на себе. Басманов положил царя как тот и был в одежде и пыльных сапогах, приказав не тревожить и не будить его.
    На следующее утро Григория рвало. Петр Басманов, весь опухший и бледный, пришел к нему с чашой в руках, в которой был отвар из трав.
    - Выпей, государь, легче станет, - проговорил он.
    Молодой человек сделал несколько глотков, затем его снова вывернуло наизнанку. Боярин, еле сдерживая себя, помыл таз с рвотой, потом сказал:
    - Пей все, тогда лучше станет.
    Царь послушно осушил чашу и бессильно повалился на кровать лицом в подушку.
    - Муторно мне, Петр, но хуже становится, когда я вспоминаю, как вел себя вчера. Такого позора я никогда не испытывал.
    - Не думай о том, мой царь. Вчера вечером все выпили лишнего, хуже поляков не было никого, а ты просто веселился вместе с нами. Я был не менее пьян, чем ты.
    - Однако же, все внимание было обращено ко мне. Как я мог подорвать свое царское величие?
    «Бедный, бедный, несчастный человек», - горестно подумал Басманов, глядя на злополучие государя. Раньше он видел в нем лишь самодержца, пред которым трепетали народы России, теперь же перед ним сидел, склонив голову набок, еще совсем молодой, самовлюбленный человек, который сросся со своей ролью и царской короной.
    - У меня для тебя есть хорошая новость, государь, - проговорил Петр.
    - Ой, слава Богу, может быть, она утешит меня, - потирая виски, ответил Григорий.
    - Пришло письмо от царицы Марины Юрьевны, скоро ее кортеж будет у Москвы.
    - Где письмо?
    - Вот. Его просил передать твой личный секретарь Ян Бучинский, - боярин протянул ему большой конверт.
    Царь судорожно вынул послание, пробежал по нему глазами и широко улыбнулся. Он приложил письмо к губам, потом прижал к груди и, закрыв глаза, мечтательно представил ее, свою возлюбленную, красавицу Марину, дочь польского воеводы Мнишека. Горячая кровь застучала в висках, Григорий похотливым взором уставился в начертанные строки и тихо прошептал: «Я с нетерпением жду тебя, моя любовь!»
    После обеда царь немного пришел в себя. Видеть он по-прежнему никого не желал, думы его были обращены в сторону московских ворот, в которые скоро должна въехать Марина Мнишек. Дабы остудить голову, молодой человек направился на первый этаж дворца в левое крыло, над которым трудились лучшие мастера России, Италии и Австрии. За баней располагался бассейн, выложенный мозаикой в древне-римском стиле, сводчатый потолок подпирали десять толстых колонн, на которых были изображены невиданные птицы. Один, без охраны и преданного Басманова, Григорий прошел к ступеням и скинул с себя одежду, бросив ее рядом на скамью. Он закрыл глаза и постоял так некоторое время. Он вспомнил, что когда-то давным-давно, плавать его учил отец, и то было самое лучшее время в жизни! Подняв руки вверх, молодой человек набрал в легкие побольше воздуха и спрыгнул в бассейн, проплыв под водой несколько локтей. Вынырнув, он отдышался и поплыл дальше. Прохладная вода освежила тело, алкоголь выветрился из головы. Теперь царь чувствовал себя превосходно. Он любовался солнечными бликами, отраженных в воде, и вдруг громко рассмеялся, чувствуя, как счастье снова наполняет его душу.

    Торжественный въезд царицы в Москву состоялся 2 мая 1606 года. Поглядеть на зрелище вышла вся Москва. Еще с раннего утра после первого звона колокола по улицам ходили биричи, объявлявшие народу, дабы тот оделся в самые красивые наряды и оставили бы работу, ибо нужно было встретить царицу надлежащим образом.
    Для Марины еще за городом была прислана роскошная карета, украшенная серебром и запряженная в двенадцать белых «в яблоко» лошадей невиданной красы. Сама Мнишек, наряженная во французское белое атласное платье, сидела рядом с маленьким красивым чернокожим мальчиком, подаренного ей царем Димитрием Ивановичем, который развлекал царскую супругу игрой с обезьянкой на золотой цепочке. Навстречу Марины выехала вся Боярская дума во главе с князем Федором Мстиславским, который от имени всех собравшихся громко приветствовал ее. Девушка видела, как князья, бояре и дворяне сняли перед ней шапки и низко поклонились, ее холодные глаза сверкнули радостным огнем: так вот она какая это слава!
    Марину Мнишек вместе со свитой поместили в Вознесенском монастыре под присмотром царской матери инокини Марфы, вышедшей поприветствовать молодую «невестку». По русскому обычаю, они трижды расцеловались в щеки, после чего Марфа пригласила девушку в свою келью, где уже был приготовлен обед в ее честь.
    В тот же день в монастырь приехал сам царь. При виде своей прекрасной жены, которая с гордым видом поприветствовала его, у него закружилась голова: еще никогда Марина не была столь прекрасна! Молодой человек широко раскрытыми глазами смотрел в ее черные глаза, любовался красивым изгибом лебединой шеи, с упоением глядел на широкий разрез на груди и не в силах побороть себя, решительно взял ее под руку и повел в комнату, предназначенную ей. Идя на полшага позади него, Петр Басманов прокашлялся, поняв, чего хочет Григорий.
    - Негоже сейчас это делать, государь. Все таки монастырь как никак, - проговорил он.
    Григорий отворил дверь большой кельи и вошел туда с Мариной, скинув с себя кафтан. Обернувшись к боярину, он ответил:
    - Не сейчас, Петр, учить меня. Оставь нас наедине.
    Дверь перед Басмановым захлопнулась, послышался звук запирающегося замка. Григорий, наконец, остался вместе с Мариной, чего так долго ждал. Девушка, похотливо глядя на него, улыбнулась и спросила:
    - Ты рад встречи со мной, царь московский?
    Молодой человек, скинув легкую рубаху, подошел к ней, он тяжело дышал от переполнявших его чувств. Обеими руками он взял ее лицо и, страстно поцеловав, проговорил:
    - К чему сейчас все разговоры, когда я могу и без слов доказать свою любовь.
    Марина с упоением рассматривала его красивые глубокие глаза цвета неба, чувственные алые как у куклы губы, большой нос, свидетельствующий о благородном происхождении, любовалась его сильными мускулистыми плечами, стройным телом, длинными, не смотря на невысокий рост, ногами. Он был красивым мужчиной, но больше, чем его красота, привлекала ее царская корона, которую он носил.
    На следующий день во дворце состоялся прием королевских послов Николая Олесницкого и Александра Госевского, а также многочисленных родственников Мнишеков. Среди приглашенных был также и духовный наставник Марины Каспар Савинский, которого искренне поразила роскошь московского государя.
    Гости вошли в обширный, просторный зал со сводчатым потолком и резными колоннами. Димитрий Иванович восседал на новом троне с ножками в виде львов, украшенный серебром, золотом и драгоценными камнями, стоивший не больше не меньше 150000 золотых. Сам государь, наряженный в длинный, расшитый золотом и бриллиантами, кафтан, окруженный со всех сторон боярами, держал в руках символы власть, на голове сверкала шапка Монамаха. От него веяло властью и силой, так что послы невольно склонились в поклоне ниже, чем было необходимо. Пронзительный взгляд царя был суров, тонкие брови сдвинуты к переносице.
    Перед государем с каждой стороны стояло по два человека, одетые в белые одеяния. Пятый, стоя подле царя, держал обнаженный меч. Направо от трона сидел патриарх Игнатий с митрополитами и владыками, а подле самого патриарха стоял священник с блюдом, на котором лежал крест. С левой стороны от трона сидели высшие дворяне, приглашенные в сенат. Чуть пониже стояли бояре числом в сто человек, каждый из которых был одет в золотые платья.
    Григорий кивком головы, не теряя достоинства, поприветствовал гостей. Все они по очереди подошли к нему, дабы поцеловать его руку. От имени Марины Мнишек выступил ее гофмейстер Мартин Стадницкий, провозглашающий силу московского царя и желающего видеть его, Димитрия Ивановича, победителем мусульман, который в скором времени свергнет полумесяц из восточных краев и озарит полуденные края своей славой. Григорию похвала понравилась. Суровость тут же слетела с его молодого лица, на щеках заиграл румянец, его льстили подобные комплименты. Выглядящий моложе своего возраста, царь в больших царских одеяниях смотрелся смешно, будто потехи ради нарядился в платье не по размеру.
    После приветствий и благодарственных речей выступили вперед королевские послы, приславшие Димитрию Ивановичу богатые подарки от Сигизмунда, который поздравлял его с утверждением на престоле и свадьбой с Мариной Мнишек. Григорий ловил каждое слово, ища в них потаенный смысл.
    - И потому, - читал послание Николай Олесницкий, - я, король Речи Посполитой, приветствую князя московского и шлю ему низкий поклон.
    Молодой государь сильно кашлянул. Все замерли, уставившись на него. Его лицо снова приобрело суровое выражение, глаза блестели яростным огнем.
    - Ведомо ли королю Сигизмунду, что отныне я, Димитрий Иванович, не князь, но цезарь московский, и потому велю я впредь не называть меня князем!
    Послы переглянулись между собой, не зная, что делать. Молодой царь величал себя императором, хотя никто из европейских правителей не признавал его цезарем, как ему хотелось бы. Все ждали развязки, обратив взоры на посланцев короля. Наконец, Николай Олесницкий вскинул голову и проговорил:
    - Хочу заметить, что великому князю Димитрию следовало бы для начала завоевать империю Татарии или попробовать подчинить себе скипетр Турецкого султана, и тогда его можно признать Императором и Монархом всего мира.
    Наступила гробовая тишина. Никто не знал: простит ли царь неслыханную дерзость или же прикажет удалить послов. Все взоры снова обратились к тому, кто сейчас восседал на золотом троне. Григорий побелел, он сильнее сжал в ладонях знаки власти, желая запустить их в головы нахальным королевским посланцам, чьими устами твердил сам Сигизмунд. Еле сдерживая себя, он проговорил:
    - Это вам король Речи Посполитой велел так сказать?
    Николай и Александр склонили головы, сдерживая смех: такой молодой, а учить собрался. Вслух они произнесли:
    - Если ты, князь Димитрий Иванович, сокрушишь Османскую империю, то весь мир падет к твоим ногам, все короли Европы придут сюда, дабы поклониться тебе и назвать Императором всего христианского мира.
    - Я сокрушу басурман, чего бы мне этого ни стоило, - воскликнул Григорий и стукнул каблуком по мраморной ступени. Его голос эхом отозвался по дворцу.
    - Мы не сомневаемся в твоей силе и мощи, великий князь, - с поклоном ответили послы, за ними, дабы сгладить ситуацию, поклонились все поляки и бояре.
    Царь ликовал, видя склоненные спины вассалов и гостей. Румянец снова окрасил его худощавые, бритые щеки, он успокоился и уже ровным голосом проговорил:
    - Я благодарю короля Сигизмунда за присланные дары и поздравления. Передайте и от меня ему поклон. А теперь, - он встал, гордо расправив плечи, - приглашаю всех к столу.
    Начался пир. После пары кубок с вином гости развеселились, от волнения и напряжения не осталось и следа. Сам Григорий, окруженный боярами, весело смеялся, запросто вел беседы с родственниками Мнишеков и остальными собравшимися. Теперь он снова превратился в Григория Отрепьева – веселого, жизнерадостного молодого человека, сбросив личину грозного царя.
    8 мая 1606 года состоялось торжественное восхождение на московский престол дочери сандомирского воеводы Марины Мнишек. Рано утром царские слуги приготовили все необходимое: подмели улицы, расстелили златотканные ковры от дворца до собора, по которым пойдет свадебная процессия, украсили бархатом и золотыми кистями опочивальню молодоженов, где они проведут первую брачную ночь, возлежа на шелковых подушках под великолепным балдахином.
    Григорий стоял перед зеркалом и внимательно смотрел на свое отражение. Слуги надели на него свадебный наряд, умастили руки, шею и волосы благовонными маслами. Когда они ушли, он остался один, невольно залюбовавшись собой. Яркий румянец на щеках придал ему свежий вид, молодые голубые глаза, осененные длинными ресницами, смотрели радостно и беззаботно.
    «Наконец-то, настал тот день, когда я скреплюсь узами брака с любимой», - подумал он, рассматривая большое обручальное кольцо, которые ему предстояло еще раз надеть на ее палец.
    В комнату бесшумно зашел Иван Хворостинин. Лицо его, молодое, красивое, было бледным и испуганным, словно его вели на плаху. Григорий обернулся и, заметив его, с широкой улыбкой на устах спросил:
    - Ты рад за меня?
    Кравчий подошел к нему вплотную, его глаза горели доселе невиданным о


    0


    Ссылка на этот материал:


    • 0
    Общий балл: 0
    Проголосовало людей: 0


    Автор: Альбинуля
    Категория: Проза
    Читали: 58 (Посмотреть кто)

    Размещено: 27 октября 2015 | Просмотров: 72 | Комментариев: 1 |

    Комментарий 1 написал: Paprika1970 (28 октября 2015 14:52)
    Выкладывайте рассказ меньшим объемом, а то окончание не влезло)) У меня так же было несколько раз, потом проверяю, а окончания нет)

    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
     
     

     



    Все материалы, публикуемые на сайте, принадлежат их авторам. При копировании материалов с сайта, обязательна ссылка на копируемый материал!
    © 2009-2018 clubnps.ru - начинающие писатели любители. Стихи о любви, рассказы.