Курозавр (главы 9 - 11)
Глава 9.
Киев в июне 2017 года светился, огни танцевали, гасли и вспыхивали. На Владимирской, у театра Оперы, вертелись оранжевые фонари троллейбусов и зеленые огни такси. Над бывшим дореволюционным домом, над четвертым, надстроенным на него этажом, танцевала у шеста рекламная женщина, выбрасывая по буквам разноцветные слова: «К р е д и т – Укрбытхим - Б а н к». В Павловском сквере против Гоголевской, где бил ночью разноцветный фонтан, толкалась и гудела толпа. А над Украинским Домом гигантский рупор завывал:
- Антикуриные прививки в Институте ветеринарной медицины Национальной Академии Аграрних Наук дали блестящие результаты. Количество куриных смертей за сегодняшнее число уменьшилось вдвое…
Затем рупор менял тембр, что-то квохтало и хрюкало в нем, и над Крещатиком несся жалостливый бас депутата:
- Образована чрезвычайная комиссия по борьбе с куриной чумой в составе Минздрава, Минсельхоза, Минобороны, Минобраза, заведующего животноводством господина Цып-Голодюка, профессоров Файнгольда и Португалова… и представителя ветеренарии львовщины господина Стуса!.. Новые попытки блокады Верховной Рады!.. – хохотал и плакал, как шакал, рупор. – В связи с куриной чумой!
Вокзал, Крещатик, Европейская площадь и бульвар Шевченко пылали разноцветными флагами, брызгали лучами, выли сигналами, клубились пылью. Толпы народа теснились на Майдани Нэзалэжности у палаток с объявлениями:
«Під загрозою суворої відповідальності забороняється населенню вживати в іжу курине м'ясо та яйця. Приватні торговці при спробі продажу їх на ринках підлягають уголовної відповідальності зі стягненням усього майна. Усі громадяне, які мають яйця, повинні в негайний термін здати їх у районні відділення міліції».
В огромных бигбордах на видео грудой до самого неба лежали баррикады кур, обложенные покрышками, и зеленые пожарники, дробясь и искрясь, из брандспойтов поливали их бензином. Затем оранжевые волны ходили по экрану, неживой черный дым распухал и мотался клочьями, казалось выползал на Крещатик. Выскакивала огненная надпись: «Сожжение куриных трупов в Жулянах».
В другом бигборде полудохлый петух полз, харкая кровью и сотрясаясь судорогами. Но вот на пути ему встречалась черно-желтая пчела. Петух клевал пчелу и моментально оживал, увеличиваясь в десять раз, и становился полосато-черно-желтым. Всплывали слоганы: «Билайн! Наш абонент прежде всего гражданин! Покупая выгодный пакет мобильного оператора «Билайн», - ты отчисляешь гривну на борьбу с куриной чумой! Мобильная связь на борьбе с бедствием, как сказал выдающийся украинский ученый С.О.Файнгольд! Ты записался в «Билайн»?
Слепыми дырами глядели окна-прайсы на стенах супермаркетов, где висели вывески: «Яйцо диет.» и «Кур бройл. – За качество гарант.» Очень часто, тревожно воя, обгоняя большие автобусы проносились белые машины с красной надписью: «Швидка медична допомога» на боку.
- Обожрался еще кто-то гнилыми яйцами, - шуршали в толпе.
Возле обожженого стадиона белосиними огнями сиял ресторан «Динамо», где на столиках внизу, и на балконах вверху лежали картонные вывески, залитые пятнами чиваса: «По распоряжению – курогриля и омлета нет. Получены свежие устрицы».
В театре эстрады, на убивающей глаза своим пронзительным светом сцене всемирно известные «Кролики» Данилец и Моисеенко пели куплеты:
Кура – не только, блин, перо,
Но и полтора кило…
и грохотали ногами в чечетке.
Театр имени Леси Украинки выбросил движущуюся разных
цветов электрическую вывеску, возвещавшую пьесу драматурга Грачева «Курий дох», по мотивам повести М.А. Булгакова «Роковые яйца», в постановке ученика Митницкого, заслуженного режиссера страны О.О. Птахи. Появилась также в интернете пьеса-дневник Дана Цыплакова о Майдане-2014 под названием «Куриная лапша из Януковича», в двух частях.
В цирке на улице Победы, на приятно пахнущей навозом красной арене бледный клоун Бим убегал от милиционера, пряча под колпаком на голове десяток яиц, а оранжевый клоун Бом подходил сзади и бил его палкой по колпаку, яйца стекали по щекам, и струи слез били на два метра…
- Га-га-га-га, - смеялся цирк, так, что в жилах стыла радостно и тоскливо кровь и под старым куполом веяли трапеции и паутина.
***
Не глядя ни на кого, никого не замечая, не отвечая на подталкивания толпы, и тихие и нежные зазывания рекламных щитов, пробирался по Подолу вдохновенный и одинокий, увенчанный неожиданной славой Файнгольд, к фуникулеру у Сагайдачного. Доцент был в Киеве в коммандировке по делам чрезвычайной комиссии.
Здесь, у фуникулера, не глядя кругом, поглощенный своими мыслями, он пребольно столкнулся лбом со странным, куцым человеком.
- Ах, черт! – пискнул Файнгольд. – Извините.
- Извиняюсь, нах… - ответил встречный неприятным голосом, и потер низкий лоб, на котором доцент успел заметить довольно больших размеров гемангиому розовато-коричневого цвета.
Затем они потерялись в людской каше, и доцент, спеша в министерство, тотчас забыл о столкновении.
Глава 10.
Неизвестно, точно ли хороши были ветеринарные прививки, умелы ли заградительные донецкие отряды, удачны ли крутые меры, принятые по отношению к скупщикам яиц в Тернополе и Сумах, успешно ли работала чрезвычайная киевская комиссия, но хорошо известно, что через две недели после последнего свидания Файнгольда с Симоном в смысле кур в Украине было совершенно чисто.
Кое-где в двориках маленьких городков валялись куриные сиротливые перья, вызывая слезы на глазах, да в больницах поправлялись последние из жадных, доканчивая кровавый понос со рвотой. Людских смертей, к счастью, на всю республику было не более тысячи. Больших беспорядков тоже не последовало. Так, немного пацанва с «Беркутом» повоевала, - и разъехалась. В Верховной Раде «ударовцы» нападали на «свободовцев», «свободовцы» на «коммунистов», «коммунисты» на «Батькивщину», и все вместе – на «регионалов». Носы разбивались ежедневно. Дебаты стали очень похожи на то, что творилось в инкубаторе доцента Файнгольда, когда пренатые ящеры пожирали голых. Объявился было, правда, в Луганске пророк, возвестивший, что падеж кур вызван ни кем иным, как "бандерлогами", но особенного успеха не имел. На луганском базаре побили нескольких милиционеров, отнимавших кур у баб, да выбили стекла в Доме Профсоюзов. По счастью, расторопные луганские власти приняли меры, в результате которых, во-первых, пророк прекратил свою деятельность, а во-вторых, стекла профсоюзам вставили. Дойдя на юге до Перекопа, мор остановился сам собой по той причине, что идти ему дальше было некуда, - в Черном море куры, как известно, не водятся. На востоке и севере – чума пропала и затихла где-то в донских и белгородских степях, а на западе удивительным образом задержалась как раз на польской границе. Климат, что ли, в Евросоюзе был иной, или сыграли роль заградительные кордонные меры, но факт тот, что мор дальше не пошел. Интернет шумно, жадно обсуждал неслыханный в истории падеж, а новое украинское правительство, не поднимая никакого шума, работало не покладая рук. Был основан «Минкур», почетными сопредседателями в который вошли Файнгольд и Португалов. В фэйсбуке под их портретами появились заголовки: «Массовая закупка яиц в Америке» и «Господин Депардье хочет создать яичную компанию». Прогремел на всю сеть твит господина Стуса: «Не зарьтесь, господин Депардье, на наши яйца, - у вас есть свои!»
Доцент Файнгольд совершенно измучился и заработался в последние три недели. Куриные события выбили его из колеи и навалили на него двойную тяжесть. Ему приходилось ездить в столицу на заседания куриных комиссий и временами выносить длинные беседы то с Симоном Забыймоскалем, то с мегафонным ветераном.
Работал Файнгольд без особого жара, и очень расстраивался, что не может собраться с духом, и написать давно задуманное письмо Джеку Хорнеру. Расстраивая свое и без того надломленное здоровье, урывая часы у сна и еды, порою не возвращаясь домой, а засыпая на клеенчатом диване в кабинете вивария, доцент ночи напролет возился в камере с телефонами и ящерятами.
К концу июля гонка несколько стихла. Дела комиссии вошли в нормальное русло, то есть застыли, и Файнгольд вернулся к нарушенной работе. Айфоны и мобильники были заряжены новыми симкартами, в камере под синхронными волнами эсэмэс-рассылок зрели курозаврячьи яйца. Эдик и доцент неустанно анатомировали, препарировали, фиксировали, микроскопировали, а потом все систематизировали и анализировали. Из Шанхая привезли специальные антенны-усилители, и в последних числах июля, под наблюдением Эдуарда, механики соорудили еще один инкубатор, в котором могли расположиться два человека. Популяция жаб и кроликов училищного вивария была пополнена. Яйца привозили из Польши по заказам ученого небольшими партиями за большие деньги. Файнгольд радостно потирал руки и начинал готовиться к каким-то таинственным и сложным опытам. Прежде всего он по скайпу сговорился с академией наук, и ему обещали самое любезное и всяческое содействие, а затем Файнгольд по телефону вызвал господина Цып-Голодюка, заведующего отделом животноводства при Кабмине. Встретил Файнгольд со стороны заведующего самое теплое внимание. Дело шло о большом заказе за границей для доцента Файнгольда. Цып-Голодюк сказал, что он тотчас свяжется с Берлином и Сиднеем. После этого с Банковой осведомились, как у Файнгольда идут дела. И важный и ласковый голос спросил, не нужен ли Файнгольду персональный «Мерседес»?
- Нет, благодарю вас. Я предпочитаю ездить на троллейбусе, - ответилФайнгольд.
- Но почему же? – спросил таинственный голос и снисходительно усмехнулся.
С Файнгольдом все вообще разговаривали или с почтением и ужасом, или же ласково усмехаясь, как маленькому, хоть и крупному ребенку.
- Он быстрее ходит. – ответил Файнгольд, после чего звучный басок в телефоне ответил:
- Ну, как хотите.
Прошла еще неделя, причем Файнгольд, все больше отдаляясь от затихающих моровых вопросов, всецело погружался в любимые эсэмэс-волны, проводил палеонтологические опыты и их анализ. Голова его от бессонных ночей стала светла, как бы прозрачна и легка. Красные кольца не сходили теперь с его глаз, и почти всякую ночь Файнгольд ночевал в виварии медучилища.
Один раз он покинул мезозойское свое прибежище, чтобы в громадном зале Д/К шахты «Знаменка» сделать доклад о электромагнитной волне и о действии ее на яйцеклетку. Это был гигантский триумф палеонтолога-чудака. В колонном зале от всплеска рук что-то сыпалось и рушилось с потолков, и ярчайшие светодиоды заливали светом черные костюмы и белые платья. На эстраде, рядом с кафедрой, скакал на круглом столе под стеклянным колпаком петух величиной с овчарку, с четырьмя лапами и головой злобного ящера. На эстраду бросали записки. В числе их было семь любовных, и их Файнгольд разорвал. Его силой вытаскивал на эстраду директор шахты, чтобы кланяться. Файнгольд кланялся раздраженно, руки у него были потные, мокрые, и черный галстук сидел не под подбородком, а за левым ухом. Перед ним в дыхании и тумане были сотни желтых лиц, и вдруг розовато-коричневое родимое пятно, похожее на кляксу, мелькнуло и пропало где-то за колонной. Файнгольд его смутно заметил и забыл. Но, уезжая после доклада, спускаясь по малиновому ковру лестницы, он вдруг почувствовал себя нехорошо. На миг заслонило черным яркую люстру в вестибюле, и Файнгольду стало смутно, тошновато… Ему почудилась гарь, показалось, что кровь течет у него липко и жарко по шее… И дрожащей рукой схватился доцент за перила.
- Вам нехорошо, Семен Оттович? – набросились со всех сторон встревоженные голоса.
- Нет, нет, - ответил Файнгольд, оправляясь, - просто я переутомился… да… Позвольте мне стакан воды.
Глава 11.
Был очень солнечный августовский день. Он мешал доценту, поэтому шторы были опущены. Два мобильных телефона и один айфон были надежно закреплены в сложной станине вокруг микроскопа в большой камере душного инкубатора. Отвалив спинку вращающегося кресла, Файнгольд в изнеможении курил и сквозь полосы дыма смотрел мертвыми от усталости, но довольными глазами в приоткрытую дверь камеры, где, чуть-чуть подрагивая во вскрытом яйце останавливалась эволюция… «Надо дождаться еще одной мутации…» - сказал вслух доцент, и собрался уже сделать заказ оператору в «Билайн» на новую серию эсэмэс-рассылок, как в дверь постучали.
- Ну? – спросил Файнгольд.
Дверь мягко скрипнула, и вошел Игнатыч. Он сложил руки по швам и, бледнея от страха перед божеством, сказал так:
- Там до вас, господин доцент, Стус пришел. Подобие улыбки показалось на щеках ученого. Он сузил глазки и молвил:
- Это интересно. Только я занят.
- Они говорять, что с казенной бумагой с Киева.
- Стусло с бумагой? Странное сочетание, - вымолвил Файнгольд и добавил: - Ну-ка, давай-ка его сюда!
- Слушаю, - ответил Игнатыч и, как уж, исчез за дверью.
Через минуту она скрипнула опять и появился на пороге человек. Файнгольд повернулся на кресле и уставился в пришедшего поверх очков через плечо. Файнгольд был слишком далек от жизни – он ею не интересовался, но тут даже Файнгольду бросилась в глаза основная и главная черта вошедшего человека. Он был странно старомоден и приметен. В 1957 году этот человек был бы совершенно уместен на гордской улице, он был бы терпим в 1977, в начале его, но в 2017 году он был странен. В то время, как наиболее даже отставшая от моды часть мужского населения ходила летом в футболках «поло», на вошедшем была сорочка-вышиванка с боковым воротом, зеленые галифе, офицерский пояс с ременной сумкой, и на ногах сандалии с носками. Лицо вошедшего произвело на Файнгольда то же впечатление, что и на всех, - крайне неприятное впечатление. Вдоль всего левого лба протянулось родимое пятно – гемангиома, формой типа кляксы, розово-коричневого цвета. Маленькие глазки смотрели на весь мир изумленно и в то же время уверенно, даже нагло. Что-то развязное было в куцых ногах с плоскими ступнями в сандалиях. Подбородок квадратный, иссиня-бритый. Файнгольд нахмурился. Он безжалостно поскрипел креслом и, глядя на вошедшего уже не поверх очков, а сквозь них, сказал:
- Вы с бумагой? Где же она?
Вошедший, видимо, был ошеломлен тем, что он увидал. Вообще он был мало способен смущаться, но тут смутился. Судя по глазам, его поразил прежде всего исполинский шкаф в тридцать полок, уходивший в потолок и битком набитый книгами. Затем, конечно, камеры, и особенно большая, в которой, как в центре вселенной, мерцало ярко освещенное яйцо, лежавшее под окуляром Цейса, между каркасом из телефонии. И сам Файнгольд в полутьме, с подсвеченным снизу старческим лицом, был достаточно страшен и величественен, - скорее он был похож на Мефистофеля в винтовом кресле. Пришелец вперил в него взгляд, в котором явственно прыгали искры почтения сквозь самоуверенность, никакой бумаги не подал, а сказал:
- Я Григорий Васильевич Стус!
- Ну? Так что?
- Я назначен заведующим показательной фермой «Красный Луч» в вашем Красном Луче, - пояснил пришелец.
- Да ну –у?
- И вот к вам, с секретным отношением.
- Интересно было бы узнать. Покороче, если можно.
- Покороче, подлинее,.. – столько, сколько надо, нах… - пробурчал пришлый, залез в ременную сумку и вынул приказ, напечатанный на гербовой бумаге. Его он протянул Файнгольду. А затем без приглашения уселся на винтовой табурет.
- Не толкните камеру, - с ненавистью сказал Файнгольд.
Пришелец испуганно оглянулся на камеру, в центре которой в лучах сотен светодиодов мерцали живо чьи-то глаза. Холодом и яростью веяло от них.
Лишь только Файнгольд прочитал бумагу, он вскочил с кресла и бросился к своему айфону. Через несколько секунд он уже говорил торопливо и в крайней степени раздражения:
- Простите… я не могу понять… Как же так? Совесть есть у вас? Я… без моего согласия, совета, наконец… Это дело моей жизни… Нет, нет, нет… Никогда это не произойдет. Кто, - он? Да ведь он вам черт знает что наделает!!!
Тут незнакомец повернулся крайне обиженно на табурете.
- Извиняюсь, нах…, - начал он, - я завед…
Но Файнгольд махнул на него своим доцентским носом и продолжал:
- Извините, я ни черта не понимаю… Я, наконец, категорически протестую. Я не даю своей санкции на опыты с яйцами… Пока я сам не закончу исследования… Есть международные протоколы и алгоритмы для работы с биоматериалами… Я – доктор биологии, доцент, палеонтолог, и почетный сопредседатель «Минкура». Он тоже? Но, кто он? Ах, - он бывший завветлабораторией, - прелестно!..
Что-то квакало и мяукало в айфоне, и даже издали было понятно, что голос в трубке, снисходительный, говорит с малым ребенком. Кончилось тем, что багровый Файнгольд с грохотом швырнул айфон в шкаф и сказал в стену:
- Финита! Я умываю руки.
Он вернулся к столу, взял с него бумагу, прочитал ее раз сверху вниз поверх очков, затем снизу вверх сквозь очки и вдруг взвыл:
- Эдуард!
Эдик появился в дверях, как-будто поднялся по трапу в самолет. Файнгольд взглянул на него и рявкнул:
- Выйди вон, Эдуард!
И Эдик, не выразив на своем лице ни малейшего изумления, исчез.
Затем Файнгольд повернулся к пришельцу и заговорил:
- Извольте… Повинуюсь. Не мое дело. Да мне и неинтересно.
Пришельца доцент не столько обидел, сколько изумил.
- Извиняюсь,.. - начал он, вы же…
- Что вы все «извиняюсь» да «извиняюсь»… - хмуро отрезал Файнгольд. – Нет такого слова в русском языке. Есть – «извините».
«Однако», - написалось на лице у Стуса.
- Изви…
- Так вот, пожалуйста, - перебил Файнгольд. – Вот инкубатор-камера для опытов с яйцами. Яйцо в инкубатор закладывают подогретым.
Инкубацию куриных яиц начинают вечером, а утиных утром. Одновременно закладывают яйца одного размера. Холодное яйцо закладывать в инкубатор нельзя, так как это увеличивает общее время прогрева и даже может привести к осаждению влаги на скорлупе. Яйца заранее занести в помещение с температурой 25°С на 8-10 часов. Но ни в коем случае не теплее, чем 27°С, при этой температуре начинается неправильное развитие зародыша. Старт инкубации должен быть быстрым, время первого разогрева не больше 4 часов. По этой же причине для увлажнения воду в поддон наливают подогретой до 40—42 градусов.
Самое удобное время для закладки куриных яиц и начала инкубации вечером около 18 часов. При таком начале первые цыплята выведутся рано утром, и в течение дня пройдет основной выводок. Дополнительный плюс: просвечивание куриных яиц на овоскопе через 6 и через 17 суток вы будете проводить вечером, значит, не придется специально затемнять помещение. Из того же расчета утиные яйца нужно закладывать в первой половине дня.
Для того чтобы вывод происходил более дружно, перед закладкой в инкубатор яйца можно отсортировать по размеру. Существует прямая связь между массой яиц и продолжительностью развития зародышей: из мелких яиц цыплята вылупляются раньше, из крупных позже. Сначала закладывают крупные яйца, через 4 часа средние и еще через 4 часа — мелкие.
В природе все яйца во время высиживания находятся в горизонтальном положении, то есть лежат на боку. В таком положении зародыш всплывает кверху и приближается к источнику тепла. Для инкубации в домашних инкубаторах такое положение яйца является наилучшим. Однако в инкубаторы с автоматическим переворотом можно укладывать куриные, индюшиные и мелкие утиные яйца вертикально острым концом вниз, а тупым — вверх. Гусиные и крупные утиные яйца укладывают только боком.
Он включил и показал. - Вот микроскоп Цейса. Показал. - Вот излучатели электромагнитных импульсов – мобильные телефоны на каркасе в определенном порядке. Подаете сигнал с ноутбука, это - эсэмэс-рассылка. Трубки начинают работать в частотных диапазонах от 1800 МГц и до 1900 МГц. В этом сантиметровом диапазоне волны становятся непредсказуемы. Антенны-усилители действуют на эмбрион и вырастает курозавр величиной с собаку, - вот… - он показал как лежит яйцо, как препарируется. - Тут так вот можете разложить все, что вам нравится , и делать опыты. Чрезвычайно просто, не правда ли?..
Файнгольд хотел выразить всю мощь своей иронии и презрения, но пришелец их не заметил, а внимательно блестящими глазками всматривался в камеру.
- Только предупреждаю, руки не следует совать под волну и вообще поменьше находиться в камере в момент приема эсэмэс-рассылки, потому что, по моим наблюдениям, она вызывает разрастание эпителия… а злокачественные они или нет, я, к сожалению, еще не мог установить.
Тут пришлый проворно спрятал свои руки за спину, уронив гербовую бумагу, наклонился за ней, и поглядел на руки доцента. Они были измазаны бетадином, а правая у кисти забинтована.
- А как же вы, доцент?
- Можете купить резиновые перчатки с металлическими вставками, - раздраженно ответил доцент. – Я не обязан об этом заботиться.
Тут Файнгольд всмотрелся в пришельца точно в лупу:
- Откуда вы взялись? Вообще… почему вы?..
Стус, наконец, обиделся сильно.
- Извин…
- Ведь нужно же знать, в чем дело!.. Почему вы уцепились за эти волны?..
- Потому, что это величайшей важности дело…
- Ага. Величайшей? Тогда… Игнатыч!
И когда Игнатыч появился:
- Погоди, я подумаю.
И Игнатыч покорно исчез.
- Я, - говорил Файнгольд, - не могу понять вот чего: почему нужна такая спешность и секрет?
- Вы, доцент, меня уже сбили с панталыку, - ответил Стус, - вы же знаете, что куры все издохли до единой.
- Ну так что из этого?! – завопил Файнгольд. – Что же вы хотите их воскресить моментально, что ли? И почему при помощи моей, еще не совсем доработанной методики?
- Господин доцент, - ответил Стус, - вы меня… Честное слово. Сбиваете. Я вам говорю, что нам необходимо возобновить в Украине куроводство, потому что на западе за границей пишут про нас всякие гадости. Да.
- И пусть себе пишут…
- Ну, знаете, - все таки «Минкур», а значит и я с вами, немедленно должны накормить страну, и каждый, кто не хочет, то-о-о… - загадочно ответил Стус и покрутил головой.
- Кому, желал бы я знать, пришла в голову мысль растить сейчас кур при помощи моей экспериментальной научной камеры, вместо того, чтобы закупить здоровых кур, допуситим, в Польше, и постепенно наладить куропроизводство естесственным путем?
- Мне пришла, - ответил Стус.
- Угу… Тэк-с… А почему, позвольте узнать? Откуда вы узнали о свойствах электромагнитных волн?
- Я, доцент, был на вашем докладе.
- Гоподи, да вы поймите же, – это опыт в начальной стадии, цель его – подтверждение гипотез мировых ученых палеонтологов о педоморфизме… Да, что я вам... Экспериментально полученный биоматериал действительно крупный и плодовитый, но управлять им мы еще не можем. Он может быть опасен. Я только собираюсь провести опыты в этом направлении. Действие волны обнаружено случайно, еще нет стройной теории, я даже тезисов в журналы не посылал, а вы собираетесь получать какие-то мифические приплоды, да еще обнадеживаете людей, и я…
- Ей-богу, выйдет, - убедительно вдруг и задушевно сказал Стус, - ваши камеры и волны такие знаменитые, что хоть слонов можно вырастить, не только цыплят, но нам нужны большие бройлеры, и сразу много…
- Знаете что, - сказал Файнгольд, - вы не зоолог? нет? жаль… из вас вышел бы очень смелый экспериментатор… Да… только вы рискуете… получить неудачу… и только у меня отнимаете время…
- Мы вам вернем камеры. Что значит?
- Когда?
- Да вот я выведу первую партию.
- Как вы это уверенно говорите! Хорошо. Игнатыч!
- У меня есть с собой люди, - сказал Стус, - и охрана…
- Постойте… Ведь неизвестно еще,- годны ли они будут в пищу?!
- Фигня, - оскаблился заведующий фермой, - поедят еще как, - не такое жрали.
К вечеру кабинет Файнгольда в виварии осиротел… Опустели столы. Люди Стуса увезли две большие камеры, остарив доценту только первую, его маленькую, с которой он начинал опыты.
Надвигались июльские сумерки, серость овладела виварием, потекла по коридорам. В кабинете слышались монотонные шаги – это Файнгольд, не зажигая света, мерил большую комнату от окна к двери… Странное дело: в этот вечер необъяснимо тоскливое настроение овладело людьми, населяющими виварий, и животными. Жабы почему-то подняли особенно тоскливый концерт и стрекотали зловеще и предостерегающе. Игнатычу пришлось ловить в коридорах кролика, который как то выбрался из своей клетки, и когда он его поймал, вид у кролика был такой, словно тот собрался куда глаза глядят, лишь бы только уйти. Веселился только единственный демонстрационный курозавр в вольере. Он пачками глотал мышей и издавал горловой довольный клекот. Эдик называл его терминатором, а Игнатыч, крестясь, Иродом.
В глубоких сумерках прозвучал звонок из кабинета Файнгольда. Игнатыч появился на пороге. И увидал странную картину. Ученый стоял одиноко посреди кабинета и глядел на столы. Сторож кашлянул и замер.
- Вот, Игнатыч, - сказал Файнгольд и указал на опустевший стол.
Игнатыч ужаснулся. Ему показалось, что глаза у доцента в сумерках заплаканы. Это было так необыкновенно, так страшно.
- Так точно, - плаксиво ответил Игнатыч и подумал: «Лучше б ты уж наорал на меня!»
- Вот, - повторил Файнгольд, и губы его дрогнули точно так же, как у ребенка, у которого отняли ни с того ни с сего любимую игрушку.
- Ты знаешь, дорогой Игнатыч, - продолжал Файнгольд, отворачиваясь к окну, - жена-то моя, которая умерла пятнадцать лет назад, - сегодня приснилась мне… Погладила меня по голове, и говорит: «Скоро все кончится, Сема.» - Так вот…
Жабы кричали жалобно, и сумерки одевали доцента, вот оно… скоро ночь. Тусклые очертания храмовых куполов плыли за окнами. Кресты уже скрывала мгла. Сторож , растерявшись, тосковал, держал от страху руки по швам.
- Иди, Игнатыч, - тяжело вымолвил доцент и махнул рукой, - ложись спать, миленький, голубчик…
И наступила ночь. Игнатыч выбежал из кабинета почему-то на цыпочках, прибежал в свою каморку, разрыл тряпье в углу, вытащил из-под него початую бутылку «Немировской» и разом выхлюпнул больше половины стакана. Закусил хлебом с солью, и глаза его несколько повеселели.
Уже ближе к полуночи, сидя босиком на скамье в скупо освещенном вестибюле, он говорил бессонному дежурному костюму, почесывая грудь под ситцевой рубахой:
- Лучше б убил, ей бо…
- Неужто плакал? – с любопытством спрашивал костюм.
- Ей… бо… - уверял Игнатыч.
- Великий ученый, - согласился костюм, - известно, ящерка жены не заменит.
- Никак, - согласился Игнатыч.
Потом он подумал и добавил:
- Я свою бабу подумываю выписать сюды… чего ей в самом деле в деревне сидеть. Только она гадов этих не выносит нипочем…
- Что и говорить, пакость ужаснейшая, - согласился костюм.
Из кабинета ученого не слышно было ни звука. Да и света в нем не было. Не было полоски под дверью.
Sabinka (13-го, 36 лет)
