«    Ноябрь 2018    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
 





-- Материальная помощь сайту --

--Бонус |

Сейчас на сайте:
Пользователей: 0
Отсутствуют.

Роботов: 1
Googlebot

Гостей: 7
Всех: 8

Сегодня День рождения:

  •     GorbunS (15-го, 29 лет)
  •     ilyad_2000 (15-го, 40 лет)
  •     LegTar (15-го, 36 лет)
  •     roosevelt (15-го, 24 года)
  •     SvetKon15 (15-го, 67 лет)


  • В этом месяце празднуют (⇓)



    Последние ответы на форуме

    Стихи Мои стихи Кигель С.Б. 1946 Кигель
    Флудилка Поздравления 1670 Alex
    Школа начинающих поэтов Выразительные средства (ШКОЛА 2) 135 KURRE
    Флудилка На кухне коммуналки 3047 Старый
    Книга предложений и вопросов Советы по улучшению клуба 489 ytix
    Книга предложений и вопросов Неполадки с сайтом? 181 Моллинезия
    Рисунки и фото Цифровая живопись 239 Lusia
    Стихи ЖИЗНЬ... 1615 NikiTA
    Стихи Вам не понравится 35 KoloTeroritaVishnev
    Рисунки и фото Как я начал рисовать 303 Кеттариец

    Рекомендуйте нас:

    Стихи о любви. Клуб начинающих писателей



    Интересное в сети




     

     

    -= Клуб начинающих писателей и художников =-


     

    Двенадцать рассказов о таинственных врачах. 1. Две недели

    Фотография. Луганск.





    Посвящается светлой памяти врачей анестезиологов

    Петра Гусака и Олега Комарцова,

    погибших на рабочем месте

    при взрыве кислородного баллона.



    * * *


    « Вы не врачи, вы – спасатели », - говорили некоторые хирурги об анестезиологах. Насчет врачей мне было обидно, а вот насчет спасателей, – нисколько. Я и представить себя не мог сидящим в душном кабинете, заполняющим амбулаторные карты и больничные листы, уговаривающим бабушек принимать не по половине, а по целой таблетке в день. Другое дело – «спасти больного от хирурга», от его скальпелей, крючков и зажимов. Как здорово, блестяще провести наркоз, сделать самую сложную операцию безболезненной, безопасной, а значит, - вообще возможной, «снять со стола» живой восьмидесятилетнюю пациентку и выходить ее после тяжелой операции. Экстремальность момента, необходимость мгновенно принять единственно правильное решение, от которого вот именно сейчас в эту минуту зависит жизнь больного, пострадавшего, роженицы. Это - «оно, то самое,» что притягивало меня к профессии. Ореол таинственности окружал все то, что было связано с оживлением умирающего пациента, «отключением» сознания, обезболиванием, «выведением» из наркоза, сложной аппаратурой. Романтика и тайна исчезли лет через пять, осталась просто работа, которую надо делать хорошо, без права на ошибку.Теперь будни скрашивал залихватский профессиональный юмор. У пришедшего в ординаторскую после операции кто-то из коллег мог спросить:
    - Ну, как прошло?
    - Нормально. Еще одна жизнь спасена.
    Это звучало особенно комично тогда, когда операция была десятиминутной, хотя, конечно, все знали, что «маленьких» наркозов не бывает. Зато бывают большие осложнения. Здоровый цинизм и самоирония помогали не сойти с ума от постоянного общения с «немножечко неживыми» пациентами. Нравились мне слова Питера Сафара: « Если вам прийдется идти по тонкому льду – танцуйте.» Как бы не было трудно – делай все искусно, «Lege artis», да успевай еще пошутить, приободрить уставшего коллегу, внушить уверенность взволнованному пациенту в хорошем исходе операции и безопасности наркоза. Постепенно становиться профессионалом, - это была цель.
    На дежурствах, в минуты затишья, иногда вспоминались разные истории из жизни анестезиологов. Однажды мне захотелось записать их, придав удобочтимый для неспециалистов вид. Я выбрал самые незаурядные, полагая, что они будут интересны не только, и даже не столько врачам, именно описаниями людей в ситуациях, связанных с принятием непростых решений. Когда я за это принялся, сама собой стала вспоминаться ранняя автобиографическая проза врача М.А.Булгакова: «Звездная сыпь», «Морфий», «Полотенце с петухом», «Стальное горло», «Вьюга», «Крещение поворотом», «Тьма египетская», «Пропавший глаз».
    Так случилось, уважаемый читатель, что я не удержался от соблазна вставить отрывки (ц) из нее в свои тексты рассказов о «таинственных» врачах. Надеюсь, что ты строго не упрекнешь меня в этом.


    1. Две недели


    Учи меня глушь! Учи меня тишина деревенского дома!
    Да, много интересного расскажет старая амбулатория
    юному врачу.
    М.А.Булгаков. «Звездная сыпь»






    Утро тихо звенит морозными колокольчиками января. Красивая бахрома повисла на березах. Из окна пропахшего соляркой «Икаруса» я смотрю на то, как поземка перелетает через черный асфальт дороги, несущейся навстречу. В сумке остывают заботливо уложенные Лерой бутерброды с жареной колбасой. Уверения в том, что я никогда не ем в дороге не действуют.
    - Ты будешь приезжать к нам?
    - Не знаю. Скорее всего нет. И, потом,- ночные дежурства. Вообще, я там один анестезиолог буду, отлучаться нельзя.
    - Как плохо. А почему предыдущий уехал?
    - Нашел другую работу, наверное.
    - Что же ты там будешь есть, а жить где?
    - Не волнуйся. Это богатый сельхозрайон. Столовка накормит до отвала, я знаю, - ездил по санавиации. Поселят где-то, может в общаге.
    - Я теплые носки и второй свитер в другую сумку положила.
    - Хорошо. Пока. Не грусти. Всего две недели.
    В этом городишке с красивым родниковым названием Беловодск я часто бывал в детстве. Проездом по пути в деревню к бабушке на каникулы. Там мелькнет в окне автобуса старинная церковь. Потом, - десятиминутная остановка на маленьком чистеньком вокзальчике с посещением разваливающегося туалета на улице. И все.Теперь я здесь в командировке.

    ***
    Одинокий дед возле косого заборчика охотно показал направление к больнице. Дорога круто поднималась в гору, и я несколько раз упал, поскользнувшись на льду. Вообще, я сильно волновался. Первая командировка. Опыт работы небольшой, хоть и в областном центре. Но там рядом коллеги, - подскажут, поддержат, заменят, если что… Заведующий заступится, решит проблемы с хирургами. Эта братия любит на нас «кататься». А здесь ты – один-одинешенек. Сам за себя в ответе. Зато грели меня предчувствия чего-то нового, почти романтического, но связанного, конечно, с тяжелыми испытаниями. Пока я карабкался по ледяной дороге, - представлял себя молодым земским врачем, впервые после университета приехавшим в захолустье на участок. Предчувствия…
    Больничка стояла на холме над городом. Несколько маленьких корпусов, один новый двухэтажный, кирпичный. Наверное тут все вместе, и поликлиника на первом, и хирургия с гинекологией на втором. Напротив него, через больничный дворик, располагался невысокий, старинный, одноэтажный флигель с крыльцом и сенями, ставнями, и резным коньком. Это точно, когда-то была сельская больница. «Как они тут жили, как пользовали крестьян?..»
    «В трех комнатах занесенного снегом флигелька горели лампы с жестяными абажурами. На постелях бельишко было рваное. Два шприца всего было. Маленький однограммовый и пятиграммовый – люэр. Словом, это была жалостливая, занесенная снегом бедность. Но… Гордо лежал отдельно шприц, при помощи которого я, мысленно замирая от страха, несколько раз уже делал новые для меня, еше загадочные и трудные вливания сальварсана.» (ц)

    «Интересно, что теперь здесь?.. Ага, - вот вывеска: «Беловодский родильный дом». Ну, мне не сюда.» Через минуту я нашел ординаторскую хирургии в новом здании. Там было пусто и тихо. Три стола, кресло у окна, холодильник. На стене висел прикнопленный плакат с Валерой Леонтьевым и календарем за прошлый год. Наверное все были в операционной. На столе лежала одна свежезаведенная история болезни поступившей больной. Это была история женщины двадцати восьми лет, местной доярки. Диагноз – тазовый перитонит. Температура – 38.9. Болеет три дня. «Ну, вот, и работа. С корабля на бал. Сейчас будем оперировать. А может это они ее… Нет, не может быть, анестезиолога же нет…»
    - Ликарю, вы йисты будэтэ? - в приоткрытую дверь просунулось улыбающееся красное лицо санитарки.
    - Да нет, наверное. А, вообще, - давайте. Куда идти?
    - Та ни, нэ трэба. Я зараз сюды прынэсу. Як шо добавкы трэба – кажить…
    Обедом можно было накормить троих. На столе появилась огромная миска домашнего борща со сметаной, гора жареной картошки с тремя котлетами, винегрет, кастрюля компота и духовые пирожки с печенкой и с вишней. После зябкого автобуса и последовавшего за ним обжорства я совершенно размяк, плюхнулся в продавленное кресло, и почти заснул.
    «Тут остро мелькнул у меня перед глазами край снежно-белой палаты, университетской палаты, амфитеатр с громоздящимися студенческими головами и седая борода профессора-венеролога… Но быстро я очнулся и вспомнил, что я в полутора тысячах верст от амфитеатра и в сорока верстах от железной дороги, в свете лампы-молнии… За белой дверью глухо шумели многочисленные пациенты, ожидающие очереди. За окном неуклонно смеркалось и летел первый зимний снег…»(ц)
    - Ну, слава Богу, прыйихали. Здрастуйтэ, доктор, як мы вас зачекалыся.
    Надо мной стояли двое хирургов. Один гораздо старше меня, седеющий великан. Судя по длиннющему накрахмаленному до блеска колпаку, - явно завотделением. Другой ему по плечо, с желтыми густыми усами и дымящейся папиросой. Они сдержанно улыбались и с интересом меня разглядывали. В глазах их читалась легкая ирония, которую я часто наблюдал у бывалых хирургов, когда они меня видели впервые. Я был очень молод, да еще и выглядел младше своих лет.
    - Здравствуйте, а я тут задремал с дороги… Что, - будем перитонит оперировать?
    - Якый? А-а-а..., - гиникология(с ударением на последнее «и»), та ни - и,.. - цэ завтра з утра.
    - Да, как же?.. Перитонит ведь… Час, два на подготовку, - и вперед?..
    - Так вин тазовый, колега. Зараз подывиться жинку, можэ шось назначытэ на пидготовку. А завтра прыйдэ моя жинка. Вона зав гиникологией, так и пидэм на операцию. Вас нагодувалы?
    - Спасибо, все очень вкусно. Все домашнее?..
    - Наши дивчата постаралысь. Можэтэ глянуть опэрацийну.
    И меня ведут в операционную. Ничего особенного. Маленькая только. Наркозный аппарат старый, облупившийся, но работает. Закись азота и кислород есть. Инструменты в порядке. Средств для наркоза в достатке.
    - Я анестезистка, Нина Григорьевна… – представилась крупная женщина лет пятидесяти с голубыми глазами, пшеничными бровям и такими же ресницами. - Михал Михалыч, наш анестезиолог все в порядке оставил, и инструменты и аппаратуру. А если что надо. – вы мне и говорите. Я всегда здесь, в операционной. Если что, - то ночью меня привезут, тут недалеко…
    - Вы, что, - здесь тоже в единственном числе?
    - Да, доктор. Уже двадцать лет. Я же живу здесь.
    Главное, что поразило меня, - это комнатка через стену, рядом с операционной. Сестры сделали из нее уютное гнездышко. Там было все; - холодильник, стол, кресла, большой диван с пледом, телевизор, шкаф, были печь и мойка. Ковры на стенах, и полу.Уютно пахло жареным мясом и кофе.
    - Здорово! Как это вам санстанция такое разрешила прямо в оперблоке?
    - Та шо вы, ликарю? Як жэ бэз цёго?.. А санстанция нас любыть. Буз из нымы договорывся. Вин йихню завидуючу опэрував…
    Буз Николай Иванович, завотделением хирургии, - тот великан в длинном колпаке. Казалось, что он постоянно рискует зацепиться им за низкий потолок. Веселый, простой и подчеркнуто вежливый в общении со мной, Николай Иванович напускал на себя важность и излишнюю строгость, когда руководил медсестрами. Это был очень резкий заметный контраст. Он, как-бы, хотел показать мне, как он устал здесь с ними, как надоели ему одни и те же лица, - и сам от этого раздражался… Все это усиливалось и было комично, когда Буз, обращаясь ко мне, пытался перейти со своего суржика на правильный русский, но получалось еще хуже. Жена его – Нина Николаевна, как ее за глаза здесь называли, - Бузиха, была заведующей гинекологией на этом же этаже. Второй хирург – Михаил Юрьевич. Их всего двое на район. Ночью они по очереди дежурили на дому по две недели. Если что серьезное – вызывали обоих. Анестезиолог был один – вечный дежурный. Может предыдущий потому и сбежал, проработав пять лет. Николай Иванович ушел домой, а мы с Михаилом Юрьевичем остались выпить чаю и покурить. Стемнело, пошел крупный снег и в ординаторской стало уютнее. Чай в граненых стаканах с подстаканниками был крепким и напомнил первую детскую поездку на поезде. Михаил Юрьевич - коренастый дядя лет сорока пяти. Закатанные рукава застиранного хирургического халата открывали сильные, покрытые рыжими волосами руки. Лицо, как у белогвардейского ротмистра, с зачесанными наверх редкими волосами и густыми рыжими, почти желтыми усами. Курил он «Беломор», говорил, что не из экономии, - нравится. С папиросой в зубах сходство с ротмистром было окончательное. За чаем как-то незаметно выяснилось, что он тоже большой любитель Булгакова. Он тут же, напамять, стал декламировать целые страницы из «Собачьего сердца», но ни разу даже не улыбнувшись, а как-то трагически. Особенно ему удался монолог профессора Преображенского о разрухе. Когда он переходил опять на свой русскохохляцкий говор, и пытался объяснить в чем здесь сатира, - мне стоило большого труда, чтобы не рассмеяться. Хороший мужик. Жалел, что не может меня угостить выпивкой, и ему нельзя, - его неделя дежурств. В разговоре несколько раз, как бы извиняясь передо мной, или жалея меня, он намекал, что поначалу, дескать, «трудно тебе, доктор, будет в нашей тьмутаракани после областного центра.».
    «- Это что, - говорил Демьян Лукич, деликатно прожевывая рыбку в масле, - это что! Мы-то привыкли уже здесь. А вам, дорогой доктор, после университета, после столицы, весьма и весьма придется привыкать. Глушь!
    - Ах, какая глушь! – как эхо. Отозвалась Анна Николаевна.
    Метель загудела, где-то в дымоходах, прошелестела за стеной. Багровый отсвет лег на темный железный лист у печки. Благословение огню, согревающему медперсонал в глуши!»(ц)
    Потом я оставил его, и пошел смотреть пациентку с перитонитом. Это была бабища килограмм на стодесять, розовощекая и бойкая доярка. Брови и ресницы - почти белые. Здесь у них, наверное, других и не бывает. Оказывается, - она уже три дня ходила на дойки утром и вечером с температурой 39-40, и болями в животе. Ощупал живот – он реагировал как при перитоните, - при резком отдергивании моей руки женщина вскрикивала от боли. - Разве можно ждать до утра? Ладно, - им виднее… Мое дело наркоз провести и не облажаться для начала… Когда она узнала от меня, что завтра операция, а я буду давть ей наркоз, - удивилась и огорчилась ужасно, и стала просить меня дать ей «попится» (попить, значит) каких-нибудь таблеток, от температуры, потому что и так три дойки уже пропустила. Хирурги везде одинаковы. Нашим тоже лень и некогда обьяснять, и уговаривать заранее.


    Придут в палату, «потыкают» в живот, - «Готовьте в операционную через час…». Иногда пациента в операционную привозят после такой «подготовки» в состоянии, как будто его только что ударили дубиной из-за угла. Долго все объясняю доярке, и уговариваю, и обещаю, что все будет хорошо. А если без операции, - то все будет очень плохо. Вроде верит.
    «Где-то в глубине моей души, еще не притупившейся к человеческому страданию, я разыскал теплые слова. Прежде всего я постарался убить в ней страх. Говорил, что ничего еще ровно неизвестно и до исследования предаваться отчаянию нельзя. Да и после исследования ему не место: я рассказал о том, с каким успехом мы лечим…»
    Нина Григорьевна с ротмистром отвели меня к месту ночлега. Извиняясь за временные неудобства, они открыли старую однокомнатную хатку рядом с роддомом. На побеленной стене висела странная вывеска – «КИЗ». Оказалось, что это – кабинет инфекционных заболеваний. Меня в два голоса заверили, что последний заразный лежал здесь полгода назад, и уже много раз все заливалось хлоркой и еще чем-то… Было пусто, воняло хлоркой и углем. Печь гудела жарко в белоснежной комнатке с умывальником, кроватью и тумбочкой. На крохотных окнах висели ситцевые больничные пеленки с игриво разбросанными на них надписями «Минздрав СССР». Наволочка и простыни были в том же духе. Вспомнил комнату сестер рядом с операционной, и мне захотелось туда. - Ну что-ж, всего две недели…
    Заснуть не удавалось, - так всегда бывало со мной в дороге и на новом месте. Много раз выходил курить на крыльцо. Полная луна украшала звездный шатер, раскрывавшийся над головой в стеклянном морозном небе. Чистейший январский воздух, казалось, был сладким на вкус, как фруктовое мороженое. Вспомнилось, как когда-то в студенчестве, маясь от неразделенной любви, я накропал один вирш, подражая Блоку.

    Полная луна, - серебро и ночь
    Новая весна прогоняет прочь
    Боль твою и грусть
    Из созвездья слез…
    Той весны росток
    Навсегда унес…

    Да. Надо было приехать в глушь, чтобы поднять голову и вспомнить, как красивы звезды. Вдруг подумал о предстоящей операции, и тревожно стало на душе. – А если разлитой перитонит, как же я ее здесь выхаживать стану?.. Ведь прийдется к нам в областную реанимацию везти, если осложнения, не дай Бог, начнутся!.. Ладно, поживем – увидим, нечего себя накручивать заранее.
    А утром, после обильного завтрака, взяли доярочку в операционную. Мои худшие опасения оправдались. Перитонит был уже диффузный - гнойное воспаление брюшины затрагивало не только таз, но почти всю брюшную полость. Это всегда чревато серьезными осложнениями, опасными для жизни. Но, к моему удивлению, сей факт никак не связывался хирургами с отсрочкой операции до утра. Ругали селянку на чем свет стоит за то, что не пришла три дня назад.
    Она ничего не слышит, - она в наркозе. Наши хирурги на операциях поосторожнее в словах, которые могут касаться состояния пациента. Были публикации о серьезных исследованиях, в которых приводились наблюдения, когда больные потом слово в слово повторяли то, что о них говорили хирурги, хотя сами в это время были в наркозе. Свойства подкорки «записывать» информацию, возможно, при этом сохраняется, - мы не точно знаем. Но лучше «плохих» слов о больном в операционной не говорить. Здесь вообще много говорить нельзя, - нас так учили. Еще одно обстоятельство повергло меня в сильное изумление, и усилило тревогу за жизнь женщины. Дело в том, что при перитоните кишечник часто очень значительно раздувается, и это уменьшает шансы на выживание после операции. Поэтому, принято его интубировать, - вставлять через нос и дальше, через желудок, трехметровую трубку в кишечник, чтобы потом промывать через него и выводить газы. Это, - спасает. Здесь у хирургов такой длинной трубки-зонда с отверстиями просто не было. Они «спокойно» ввели в кишечник, вскрыв его, две толстые и короткие трубки, и вывели их наружу через кожу живота. Я был поражен.
    - Николай Иванович, плохо, что у вас длинного тубажного зонда нет… Не боитесь,что от этих толстых трубок в кишечнике пролежни будут, а потом и перфорация?...
    - Та ни, нэ будэ… Мы на трэти сутки удаляемо, - завжды так робымо…
    Больная проснулась быстро, и была этому очень рада, хотя улыбалась еще очень вяло. Я вывез ее в отдельную палату, и настоял, к большому неудовольствию Нины Григорьевны, чтобы в палате был индивидуальный пост. Назначил серьезную интенсивную терапию, по всем правилам, с почасовым контролем дыхания, пульса, давления и температуры. Это были еще совковые времена, когда шкафчики ломились от лекарств, бинтов и всего прочего, народного, а значит, - ничейного богатства.
    О, прекрасное и трижды проклятое, благословенное кем-то на погибель, время развитого застоя! Огромная страна сама у себя воровала, проедала, и раздавала «нефтяные» рубли разным голодранцам за приверженность к идеям социализма, не зная, что уже обречена. В получасе езды от этого городишки был другой, граничащий с Россией. И тогда и сейчас два, почти слившихся города разделяла граница двух республик, проходившая по железнодорожной ветке. Российский город, будучи еще большей окраиной, почти голодал. Там на полках магазинов лежали только макароны да плавленые сырки. За варенкой россияне регулярно ездили в эти украинские поселки городского типа, и забивали колбасой багажники легковушек под завязку, отстояв, стесственно, часов по пять в очередях. Вырвавшийся за рубеж в турпоездку от совхоза работяга, падал в обморок в супермаркете, узнав, что на свете есть не два сорта колбасы, - а стоодин. И что это тебе упакуют красиво, и подадут с улыбкой, а не бросят с ненавистью на прилавок, в сером, похожем на старую портянку, клочке бумаги. Зато все знали, что «мы никому не отдадим наших завоеваний…» А они никому и не были нужны. Капитализм вокруг просто ждал, как варан с острова Комодо, который укусит жертву гнилыми зубами, и потом ходит за ней неделю, ожидая, когда та сама сдохнет от заражения крови…
    И потянулись дни. Были очень редкие плановые операции, однажды делали кесарево сечение, но почему-то не в роддоме, а все в той же операционной хирургии. Оказалось, что в роддоме вообще нет операционной. Я, ошарашенный, приставал к Бузихе.
    - Нина Николаевна! Как же быть, если экстренное кесарево?..
    - Та нияк! Тягнэмо бабу по двору у хирургию.
    - А после операции?
    - Тягнэмо назад. У родилку.
    Меня прошиб пот, когда я представил, как я тащу орущую роженицу на носилках ночью через заметенный снегом двор на второй этаж хирургии, а потом, после наркоза – назад «у родилку…». Но для рожениц, как в последствии оказалось, это было даже хорошо. Дело в том, что Нина Николаевна, будучи женщиной «приятной во всех отношениях», - была, что называется, «косоруким» акушером гинекологом. В момент, когда нужно было быстро и аккуратно извлечь ребенка из матки на кесаревом сечении, - у нее начиналась паника, и это за нее делал Буз, который, вроде как, ассистировал. От него в свой адрес Нина Николаевна получала тут же у операционного стола довольно точную характеристику своим способностям. В выражениях супруг не стеснялся. Потом она резко бледнела, ее начинало пошатывать, и я уже было пытался поддерживать ее сзади, чтоб не упала, стараясь не расстерилизовать при этом. Еле слышным голосом она сообщала Бузу новость:
    - Коля, я пиду, - шось мэни дурно…
    - Иды гэть! – раздражался Николай Иванович, продолжая ушивать матку.
    Через десять минут она, уже переодетая, розовая и веселая заглядывала в дверную щель операционной, и советовала мужу.
    - Коля, ты ж задренируй брюшную полость. Там выпот був…
    - Сам знаю, - иды гэть, я сказав! Оцэ послидний раз за тэбэ оперую!...
    Она исчезала. И до конца операции сидела у сестер в комнатушке, пила кофе, сплетничала и смотрела телевизор. Операционные сестры, посмеиваясь, потом рассказали мне, что по этой «шоупрограмме» проходят все кесарева сечении в исполнении Бузихи уже много лет.
    ***
    На третьи сутки у нашей доярочки начались осложнения. Вздулся живот, дренажи не функционировали, скакала температура, ухудшались показатели в анализах, говорящие о том, что интоксикация усиливается, а печень и почки уже плохо с ней справляются. Женщина угасала. Я боролся с интоксикацией. Как мог помогал организму. Менял антибиотики на более мощные. Назначал много капельниц. Переливал плазму и альбумин. Подбадривал больную, пропускал к ней родню. Тогда к тяжелобольным не пропускали, и я делал это вечером, когда заведующий уходил домой. Девиз «не пущать» был конечно призван для того, чтоб здоровое население не смогло-бы чего ненужного увидеть: грязи, бедности, скученности… Второе – при посещении ведь нужно обеспечить халатами, масками и бахилами. - Еще чего!? Тут на самих не хватает! Сейчас люди, насмотревшись буржуйских сериалов, стали требовать посещений родственников. И они конечно правы, за редкими исключениями. Вообще, вопрос должен решать лечащий врач, а не администратор… Вот, я и решал.
    Но, похоже, что в ее животе перитонит развивался быстрее, чем мои антибиотики успевали его «придушить». Хирурги на третьи сутки удалили дренажи, опасаясь пролежней на кишке. Живот, все равно, постоянно вздувало. Клизмы почти не помогали. И я начал настаивать на повторной операции. Николаю Ивановичу явно не хотелось этого делать. Сейчас, да и тогда, наверное, во всем мире при таких перитонитах живот «окончательно» не зашивают. Оставляют «наводящие» швы, чтобы выполнить еще несколько «вхождений» в него и, что называется, в буквальном смысле «помыть» кишки. Почему они тогда этого не сделали. – не понимаю до сих пор. Может быть не хотели показаться перед городским врачом «несостоятельными» при первой операции, оперируя повторно. Это, по-моему, было заблуждением, и я, как мог, пытался им это выразить. Сейчас, наблюдая, как скандалят до крика наши интенсивисты и анестезиологи с хирургами по таким случаям, - я горько жалею, что тогда не проявил упорства, и не убедил их «взяться за нож» на третьи сутки… Я паниковал и хватался за монографии по интенсивной терапии перитонита, выискивал более эффективные методы лечения осложнений. Я перечитал все, что было доступно, по печеночной и почечной недостаточности, но это все была терапия, а больной требовалась хирургия.
    «Я вытер испарину на лбу, собрался с силой и, минуя все эти страшные места, постарался запомнить только самое существенное: что, собственно, я должен делать, как и куда вводить руку. Но, пробегая черные строчки, я все время наталкивался на новые страшные вещи. Они били в глаза. «…ввиду огромной опасности разрыва…»
    «…внутренний и комбинированный повороты представляют операции, которые должны быть отнесены к опаснейшим… операциям…»
    И в виде заключительного аккорда:
    «С каждым часом промедления возрастает опасность…»
    Довольно! Чтение принесло свои плоды: в голове у меня все спуталось окончательно, и я мгновенно убедился, что я не понимаю ничего, и прежде всего какой, собственно, поворот я буду делать: комбинированный, прямой, непрямой!..
    Я бросил Додерляйна и опустился в кресло, силясь привести в порядок разбегающиеся мысли… Потом глянул на часы. Черт! Оказывается я уже двенадцать минут дома. А там ждут.
    «…С каждым часом промедления…»(ц)
    Я перебрался в комнату с диваном в оперблоке, чтобы быть поближе к больной, потому, что теперь по ночам приходилось пристально наблюдать за изменением состояния, много раз брать анализы и корректировать лечение. Было тяжело, но, я отмечал, про себя, что комфорта в моей жизни прибавилось. На пятые сутки у пациентки все- таки образовалась перфорация(отверстие) толстой кишки, и перитонит стал каловым, когда содержимое кишечника поступает в живот. Ночью я вызвал Буза и Михаила Юрьевича. Была срочно проведена повторная операция, которая уже протекала не так гладко, как первая. Давление все время норовило «завалиться», пульс возрос до стапятидесяти на фоне температуры 39. Нарастали серьезные проблемы с печенью и почками. После операции я сразу связался с областной реанимацией, и утром на местной машине сам отвез больную в областную больницу. Мне пришлось проявить втрое больше изобретательности и убедительности, чем я это делал до операции, чтобы уговорить недоверчивую доярку ехать в область. Из реанимации позвонил домой и рассказал,что у меня все хорошо, но что я заехать не смогу, - ждет машина, а там город без анестезиолога… О женщине потом справлялся, - она к тому времени перенесла еще три операции. Дальнейшая судьба доярки мне неизвестна. Честно сказать, я впоследствии боялся звонить потому, что знал, - шансов очень мало. В общении с Бузом стала иногда возникать какая-то натужность. Мы прятали глаза друг от друга, когда заходили разговоры о перитоните. А может, мне только так казалось?..
    К ночи был на месте, и хорошо, что успел… Меня закружил новый хоровод событий моей первой и последней коммандировки в город с родниковым названием…
    ***
    В комнате с диваном и коврами начался ремонт, и я опять перебрался в пустой обшарпанный КИЗ. Печально. Но теперь я уже научился здесь спать, и ценил каждый ночной час. Днем однажды вызвали в гинекологическое отделение для того, чтобы обезболить аборты. В этот день их набралось больше десятка. Работали на два кресла одновременно, то есть это я работал. Нину Григорьевну пожалел, - она три ночи почти не спала, дежурила у доярки в палате бессменно. Просто приходилось самому набирать анестетик в шприц, и самому вводить женщине в вену, потом поддерживать челюсть, если плохо дышала. Гинекологов было, естественно две, одна из них – Бузиха. Я и сейчас предпочту провести наркозы на пяти перитонитах, и, чтобы меня еще обрызгало кровью или гноем из раны, вместо того, чтобы провести один единственный наркоз на аборте. А их в день приходилось проводить до пятнадцати… «Почистить», - так это называлось у гинекологов. Какое мерзкое слово в применении к ситуации! Как будто они делали вид, что вычищают из маток занесенную туда поганым способом грязь, а не убивают человека!.. Вот в абортарий, (еще одно пакостное слово) в дверную щель просунулась женская, даже девчушечья головка. Глаза расширены от ужаса, губы дрожат, сейчас ее очередь, но она не может сделать шаг в эту пыточную, вот-вот потекут слезы, - ей очень страшно. Я подхожу к ней.
    - Тебе сколько лет?
    - Висимнадцять…
    - Ты не хочешь?..
    - Так,.. Ни, - ликарю… - И слезы хлынули потоком.
    - Ну, иди, милая, домой, - иди…
    - А шо, можна?!
    - Можно… - она убегает, сбрасывая на ходу больничный халат.
    Через полчаса ее впихивает в абортарий родная мать со страшными словами.
    - А ну иды, гадюко. Нэ зробыш, - додому нэ прыходь…
    Аборты – второе, после эвтаназии, гнусное дело, которое может делать врач. До своего крещения мне иногда еще приходилось в этом участвовать, как анестезиологу, а после, и сейчас, я изобретаю всякие предлоги, а иногда просто прячусь, чтобы не идти на это. Тогда спрятаться было некуда… Женщина лежала на кресле, анестезия была уже в вене, но гинеколога срочно позвали к телефону. Через три минуты женщина проснулась, а гинеколога все нет. Зато следом ушла и вторая. После получаса ожидания, - я понял, что меня бросили… Зашел в ординаторскую с желанием выплеснуть свой гнев. Там сидел Буз.
    - Николай Иванович, а что это за фокусы? У меня пациентка на кресле в наркозе, а все гинекологи ушли куда-то. В следующий раз меня на аборты не зовите, что хотите делайте…
    - Та нэ кипишуйтэ, доктор… Цэ Нини Николаевни з универмагу звонылы, - цэ ж дило святэ! Вона чэрэз час будэ. Пообидайте пока…
    Оказалось, что так заведено в райцентрах, - когда приходит новый товар, продавцы обзванивают администрацию, школу, больницу, гараж, чтобы нужные люди пришли, и выбрали из товаров, что получше до того, как остальное население хлынет после перерыва к прилавкам. Ну, правильно, какая уж тут работа? Подождет…
    «- Анек-дот?! Анекдот?! – вперебой воскликнули акушерки.
    - Нет-с! – ожесточенно воскликнул фельдшер, - У нас, знаете ли, вся жизнь из подобных анекдотов состоит… У нас тут такие вещи…»(ц)

    Я рассмеялся, - ярость ушла, оставив вместо себя какую-то странную смесь изумления и бессмысленности попыток понять непосредственность здешних жителей. Весь последующий операционный день был посвящен обсуждению выгодных покупок…


    ***
    В заиндевевшее окошко кто-то изо всей силы лупил кулаком. Я открыл глаза, подскочил к окну, отдернул минздравовские занавески. Там была тревожная санитарка из роддома. Она кричала сипло, захлебнувшись ночной вьюгой:
    - Ликарю,… Ликарю, скорише,… Бижить у родилку, там жинку прывэзлы…
    Ну вот, дождался и роддома! Не найду второпях выключатель. Одев брюки наизнанку, кутаясь в куртку в три прыжка я добежал до заснеженного флигеля. Свет ламп после ночной улицы резал глаза. В приемном был переполох, люди в халатах сгрудились у чего-то, лежащего на полу. Я раздвинул толпу и увидел, - на полу билась в судорогах молодая беременная женщина. Лицо ее было серое, губы посинели. Зубы намертво закусили почерневший уже язык, мимо которого из угла рта выдувался пузырь розовой от крови пены. В голове ухнуло, как в колокол, - эклампсия! Надо освободить язык, не то задохнется… Нащупал в кармане куртки большой ключ от КИЗа и вставил сбоку между зубами, пытаясь разжать. Челюсти поддались почти сразу, но указательный палец попал под зубы, и в этот момент женщину сотрясла новая судорога. Я взвыл от пронзительной боли, - палец был прокушен. Но язык освободил. Женщина сделала глубокий вздох, обмякла, и губы начали розоветь. Она была без сознания, снизу растекалась лужа мочи, крупная дрожь била ее. - Соберись!.. Делай!.. Эклампсия, - ведьма в ступе!.. Не дай ей убить бабу… - гудел колокол вголове.
    - Быстро наберите двадцать магнезии, ищите мигом вену, пока не начался новый приступ! Давление немедленно померять… Дайте мне йод на палец. Кто она, откуда… Что?.. Анестезистку вызвали?!.
    Нину Григорьевну привезли быстро. Она нашла хорошую вену и ввела магнезию, - беременная перестала дрожать, глаза закончили метаться из стороны в сторону под веками, она зевнула, и захрапела. Мы перенесли ее в родзал на кресло для осмотра и укрыли одеялами. Пришла очередь поговорить с привезшим ее фельдшером.
    - Где ты ее нашел такую на нашу голову? А, - дружище?
    - Та дэ? У Михайливци! Вона сёгодни прыихала до матери з Москви, - з чоловиком полаялысь… Голова увэчэри заболила, - так воны чотыры часа чекалы, шо можэ пройдэ. А потим, колы зрение пропало, – вызвалы скору…
    - Зрение?.. Ты что-нибудь вводил?
    - Рэланиум вколов та повиз…
    - Молодец!.. Чего ж не магнезию?.. Давление хоть померял?
    - Так,.. – було двисти на стодэсять.
    - « На стодэсять!..», - это приступ эклампсии, его могло бы не случиться, если б ты магнезию в вену дома ввел перед тем, как везти.
    - Ой, ликарю, звыняйтэ, я магнэзию у вену боюсь вводыть…
    - Ладно иди, - книжку какую прочитал-бы, что-ли…
    Беременная спала глубоко. Это была мозговая кома первой степени. По шкале ком Глазго она набирала достаточно баллов, - еще не так все плохо. Только давление кошмарное - двестидесять и стодвадцать. «Поставил» в родзале катетер в подключичную вену, потому что все это надолго. Может и операцией кончиться. Слава богу в роддоме был нитропруссид натрия. Когда я увидел знакомую красную коробочку с двумя коричневыми ампулками, - на сердце потеплело. Это – спасение… Вот сколько я его буду капать в вену, - столько и смогу «держать» давление в нормальных пределах. Но, главное - не ниже 130 и 90. Надо еще рассчитать дозу и скорость введения в минуту на килограмм веса… Мигом все вспомнилось из профессорской лекции. А увидел я своими глазами приступ эклампсии здесь впервые! Как я с ней справлюсь?
    «Я ни в чем не виноват, - подумал я упорно и мучительно, - у меня есть диплом, я имею пятнадцать пятерок. Я же предупреждал еще в том большом городе, что хочу идти вторым врачом. Нет. Они улыбались и говорили: «Освоитесь». Вот тебе и освоитесь. А если грыжу привезут? Объясните, как я с нею освоюсь? И в особенности каково будет себя чувствовать больной с грыжей у меня под руками? Освоится он на том свете (тут у меня холод по позвоночнику…).» (ц)
    Эклампсия – опаснейшее осложнение беременности, когда начинается отек мозга, и в нем еще возникают кровоизлияния, вызывающие судороги, мозговую кому и смерть. Меня зовут к беременной. Она очнулась и сказала, что ее зовут Зоя. Только она ничего не видит. Что же это? Вспоминай, - хорошист! Ах,– да! Это «корковая слепота», как говорил профессор. Кровоизлияния и отек затронули затылочные доли мозга, - а там зрительный анализатор. Если она выживет, то зрение само восстановится… Нет,.. - Когда выживет!.. Давление снизилось. Теперь черед акушеров. Бузиха выслушала деревянной акушерской трубочкой плод через живот Зои. Такие трубочки-стетоскопы лежали у всех врачей в саквояжах в прошлом веке. Теперь они остались только у акушеров. Почему? Надо будет узнать. А саквояж докторский я себе хотел, но они тогда не продавались. Теперь их тоже трудно достать, - раритет.
    «…сумка, в ней кофеин, камфара, морфий, адреналин, торзионные пинцеты, стерильный материал, шприц, зонд, браунинг, папиросы, спички, часы, стетоскоп.» (ц)
    Сердце у плода билось ритмично, и частота нормальная, – 146 ударов в минуту. Акушеры вызвали на помощь по санавиации из области консультанта с кафедры. Так положено. Время подождать пока было, если не возобновятся приступы судорог. Ну, это уже моя забота. Вводил большие дозы старой доброй магнезии в вену. Успокаивал беременную Зою, обещал, что после родов она будет все видеть. Ожидание натягивало нервы как струны на гриф. «Чем сейчас помочь, не упускаю ли я момент? Нет. Выждать тоже надо уметь.» Заставлял себя: « не дергайся, не суетись, лучшее – враг хорошего…» Нина Николаевна приходила каждые десять минут и пыталась влезть с ненужным осмотром, тревожа спящую. Даже это могло спровоцировать новый приступ. Я раздражался, но пытался спокойно объяснить ей все, - и она уходила без особого сожаления. В родзале потушили свет, оставили только настольную лампу, - охранительный режим. Но вот Зоя проснулась, - у нее начало болеть внизу живота. Это – схватки. Как хорошо-то, Господи! Есть надежда, что беременная сможет родить без кесарева сечения. Природа сама спасала плод, да и мать тоже. Тянуть ее в оперблок через двор было бы опасно… Скоро привезли опытного акушера гинеколога с областной больницы, она осмотрела Зою и подтвердила, что роды начались. Но надо сделать все немедленно, - наложить выходные щипцы, чтобы быстро извлечь ребенка, не заставляя роженицу тужиться. Иначе есть большая вероятность, что приступ повторится снова. Выходные щипцы – это две железные ложки, которые обхватывают головку плода с двух сторон, а их рукоятки соединяясь в руках акушера в одну, служат спасающим инструментом. Стоит ли говорить, с какой деликатностью акушеру надо их накладывать и тянуть. Я провел неглубокий внутривенный наркоз, чтобы обезболить Зою, и не вызвать нарушений у плода, и так страдающего от материнского состояния. Щипцы были удачно наложены, и через две минуты недоношенный новорожденный пищал в пеленках. Сейчас мало, кто из молодых врачей акушеров может хорошо наложить выходные щипцы. Зоя спала в наркозе, и хорошо, что спала. Иначе – давление-бы «скакнуло» опять за двести.
    Самое поганое, что с завершением родов, это тяжелое осложнение беременности, которое развивалось месяцами, и так бурно проявилось судорогами, - сразу не излечивается. Организм Зои сейчас весь состоял из сильно, - неимоверно сильно суженных капилляров. От этого страдали прежде всего почки, печень, мозг и сама кровь, которая стремилась свернуться прямо в капиллярах, создавая тромбы. В любую секунду могло начаться сильнейшее кровотечение из матки. Если не победить это тотальное сужение (спазм), то отек мозга усилится снова, и очередной приступ эклампсии, или кровотечение, будут для Зои последними… Мне нужно было обязательно его победить. В родзале я организовал индивидуальный пост. Теперь он стал, по сути, палатой интенсивной терапии. Нина Григорьевна, не успев отдохнуть от перитонита, валилась с ног, дежуря со мной у «опасной» родильницы. Бесконечные замеры давления, непрерывные анализы крови из вены и мочи, постоянная капельница с бесценным нитропруссидом, переливания донорской плазмы и растворов. Каждый час все с надеждой смотрели на баночку, куда капала моча по катетеру, считали капли, - от скорости ее поступления зависел прогноз для почек. Все это в полутемном «охранительном» родзале длилось уже пятые сутки. Но давление, как только отключалась капельница, «лезло» вверх, и Зоя начинала дрожать. Единственное, что радовало – зрение восстановилось полностью, значит отек мозга уходил. Количество диуреза ( объема мочи за сутки и почасово) было достаточным, белок в моче снижался, - значит почечные канальцы восстанавливались. Однако дальше так продолжаться не могло, - мне и анестезистке надо было еще проводить наркозы на плановых операциях, а если бы случилась еще какая-то экстренная ситуация – был бы аврал… Поэтому я вызвал машину санавиации из «области» для того, чтобы перевести Зою в нашу реанимацию. Ночью, почему-то на обычной носилочной машине, приехал старший коллега из областной больницы. Он осмотрел Зою, поворчал, что вот, - «молодой, паникуешь, - лечил-бы сам, чего ночью вызывать?...», но узнав, что я здесь один, и увидев роддом поближе, - успокоился.
    - Ладно, - заберу я ее, заберу, – не сёмайся… Лучше поделись чем-нибудь, - у тебя катетеры подключичные есть, а то у нас совсем беда?..
    - Полно! Еще могу ГОМКа дать несколько коробок… И нитропруссида… - он обрадовался. Сложил мигом «подарки» в сумку, и засобирался грузить родильницу в машину.
    Таким «рэкетом» не брезговал заниматься и я потом, когда много ездил по санавиации в «нулевые» годы. В общем все остались довольны. Единственной недовольной была Зоя, которую увозили от дитяти, и нам с коллегой пришлось потратить три часа, чтобы растолковать родильнице и ее родне о возможных смертельноопасных осложнениях, которые еще ее подстерегали.
    Вам сейчас хорошо, вы юридически защищены, потому, что родственники теперь дают(или не дают) информированное согласие(расписку) на транспортировку пациента в другую больницу. Это упрощает процесс, являясь, своего рода, разделением ответственности. Однако, трижды подумайте, как вы будете потом спать, если вам вдруг вздумается «психануть» на упирающуюся родню, устать убеждать, и подойти формально, а пациент погибнет, и родственникам останется «на память» их расписка…
    На следующий день я позвонил заведующему реанимации, чтобы узнать о состоянии родильницы.
    - Игорь Ростиславович, - как дела у нашей Зои?..
    - Да, все стабильно почти, чего ты там страху на себя нагнал? Ты же ее почти вылечил. Диурез хороший… Белок и печеночные ферменты пришли в норму… Свертываемость в пределах… С давлением вот боремся, - ну оно еще долго может быть высоким, ты же знаешь… Надо было уже на таблетки переводить, на блокаторы, - и вообще отдавать ее терапевтам. А ты все на себя берешь…
    - Я по принципу: «…лучше перебдеть, чем недобдеть», ну вот и… Знаете. Я тут один в поле воин, - а вдруг еще какая «засада»?..
    - Ох, не завидую я тебе!... Ну, - держись. Если что – звони сразу мне. Будь здоров!
    Если бы вы знали, как успокоил меня этот разговор. Усталость пяти бессонных ночей ушла без следа… Сердце наполнилось гордостью и уверенностью, что все сделано правильно, что вот «еще одна жизнь спасена…», и что стоит жить…
    «Ну нет… я буду бороться. Я буду… Я…» И сладкий сон после трудной ночи охватил меня. Потянулась пеленою тьма египетская… и вней будто бы я… не то с мечом, не то со стетоскопом. Иду… борюсь… В глуши. Но не один. А идет моя рать: Демьян Лукич, Анна Николаевна, Пелагея Иванна. Все в белых халатах, и все вперед, вперед…
    Сон – хорошая штука!..». (ц)

    ***
    Все, - отвоевался! Завтра кончается командировка. Прошли мои две недели в завьюженном райцентре. Кому-то другому предстоит бороться в глуши… Завтра получу честно заработанные, - и, домой! Соскучился по цивилизации. Ремонт в «бунгало» при операционной был окончен, и я опять блаженствовал на диване перед телеком. Слева от меня лежала запеченая курица, убиенная в беловодской губернии, справа, - чай с лимоном и пирог… Завтра…
    Зеркало возле холодильника отражало мое, какое-то новое, измененное лицо.
    «Косой пробор украшал тогда двадцатитрехлетнюю голову. Ныне пробор исчез. Волосы были закинуты назад без особых претензий. Пробором никого не прельстишь в тридцати верстах от железного пути. То же и относительно бритья. Над верхней губой прочно утвердилась полоска, похожая на жесткую пожелтевшую зубную щеточку, щеки стали как терка, так что приятно, если зачешется предплечье во время работы, почесать его щекой. Всегда бывает так, ежели бриться не три раза в неделю, а только один раз.»(ц)
    Дверь распахнулась от удара, и в комнату вбежала Нина Григорьевна, - она еще не успела уйти домой.
    - Собирайтесь быстрее, доктор, - там в детском отделении дите помирает, машина у порога… Щас… Ага… Я только детские инструменты и трубки возьму… Бегите к машине, - я следом…
    «Вот оно. Началось! – мелькнуло у меня в голове, и я никак не мог попасть ногами в туфли. – А, черт!... Что ж, рано или поздно это должно было случиться. Не всю же жизнь одни ларингиты, да катары желудка».(ц)
    Детское отделение оказалось в двух километрах от хирургии, и скоро мы уже взбегали по крутой лестнице на второй этаж. Картина, преставшая передо мной была ужасна, и напоминала детский чумной барак. В палате, рассчитанной на шесть коек, находилось больше десятка матерей с детьми от года до десяти, - все южных национальностей. Дети лежали в койках по двое, рядом лежали и ходили матери, тут же готовили еду и кормили детей на руках. Одна мамаша курила в форточку. Трескотня, гомон, детский плач, вонь от сложенных кучей на полу пеленок. Наш пациент – мальчик, лет около восьми, был завернут в застиранное белье, и лежал у матери на руках. Он был серо-белого цвета и почти не дышал. Мать, с округлившимися мокрыми глазами, шептала на ломанном русском, что два часа назад были судороги, а вот теперь… Я выхватил детеныша из куколя и побежал с ним в коридор, разыскивая манипуляционную. Уже в ней, несколько раз вдохнув ребенку в легкие «изо-рта в рот», - понял, что это уже глубокая кома. Ручки и ножки висели, как плети, рефлексов почти не было, зрачки расширялись, сердце еще стучало, но глухо, с перебоями… В коридоре были слышны крики сестер и вой матери, рвущейся в манипуляционную. Надо было интубировать и дышать за малыша. Получилось все быстро, только манжетка на трубке, вставленной в горло не раздувалась. В груди закипело: «Дырявая. Не будет герметичности, черт! Стоит начаться рвоте, - и аминь…»
    Это не нами давно замечено. Лампочка в ларингоскопе будет гореть ярко, немигая, манжетки на трубках будут целые, иглы будут какие хочешь, дыхательный апарат будет весело пыхтеть, кислород не кончится никогда, - но только, если вы будете спокойно проводить наркоз на плановой операции. Когда «припрет к стене» экстрим, и будет стоять вопрос о жизни и смерти пациента, пострадавшего, - половина этой «банды», как сговорившись, подложит вам огромную свинью. И вы горько пожалеете, что после наркозов пошли домой, а не перещупали, пересобрали, презарядили, перепроверили все ваши инструменты, катетеры, иглы и аппараты. Трижды - в педиатрии.
    Начав искусственное дыхание уже через трубку, я вызверился на анестезистку.
    - Нина Григорьевна, зачем мне такие «подарки»?... Эта трубка – говно собачье… Вы же говорили, что Михал Михалыч все оставил в полном порядке… Где это?... Давайте мне теперь влажный бинт, буду тампонировать ротоглотку… Черт!..
    - Извините, доктор, я в оперблоке все знаю. А тут он сам все делал, он говорил, что все есть, я и не проверяла, надеялась… - она подает мне влажный бинт.
    - Ладно. Некогда… Дышите мешком, пока… Где здесь кислород?
    - Не знаю… - она сжалась в комок под моим взглядом.
    Побежал искать кислород. Маленькая врач педиатр показала мне баллон в подлестничном пространстве, весь в паутине, заваленный носилками. Вместе с водителем притащили баллон на второй этаж, и поставили в манипуляционной. Еще три минуты ушло, чтобы найти и прикрутить редуктор, чтоб он был неладен. Пошел кислород в мешок, детеныш порозовел. Пульс есть. Можно осмотреться… Спрашиваю перепуганного врача педиатра.
    - Что это у вас за эвакопункт такой в палате, а?...
    - Это беженцы из Нагорного Карабаха, армяне в основном, есть и азербайджанцы, и русские. Там сейчас резня у них. Вы же слышали… У всех детей ларингиты, трахеиты, пневмонии, - долго добирались сюда по зиме.
    - А с этим что?..
    - Вчера поступили с бронхитом, вроде. Обследовался. А сегодня вот – судороги… Может - менингит… Что делать?!. Что матери сказать?!.
    - Ладно, - понял. Сейчас пока неважно, - менингит, или что другое. Мне надо, чтобы он не умер от кислородного голодания. Мне нужна полноценная вентиляция легких. Тащите сюда аппарат бегом. Вызывайте детский реанимобиль по санавиации, будем транспортировать в детскую областную реанимацию… - мамой занимайтесь сами. Нина Григорьевна, готовьтесь, - будем «ставить» катетер в подключичную вену, а я пока подышу мешком. Живее, пожалуйста!..
    Нина Григорьевна стояла у головы ребенка и делела ритмичные вдохи за него мешком «Амбу». Я, торопясь, начал делать пункцию тоненькой вены под ключицей, чтобы вставить в нее через иглу катетер для введения лекарств и растворов. Без него – беда, тем более, если будет остановка сердца. Ассистировать приходилось себе самому, ну, это не впервые… Сделал одну попытку, - есть! В шприц стала бодро поступать кровь из крупного для ребенка сосуда… Но, что это?... Проклятье!... Кровь очень светлая, почти алая. Я попал вместо вены в артерию. Она совсем рядышком. Но мне нужна вена! Мысли пульсируют где-то в затылке: - Надави… Теперь все с начала… Возьми себя в руки… Не торопись… Аккуратненько… Это же ребенок!..
    «Я взял нож и провел вертикальную черту по пухлому белому горлу. Не выступило ни одной капли крови. Я второй раз провел ножом по белой полоске, которая выступила меж раздавшейся кожей. Опять ни кровинки. Медленно, стараясь вспомнить какие-то рисунки в атласах, я стал при помощи тупого зонда разделять тоненькие ткани. И тогда внизу раны откуда-то хлынула темная кровь и мгновенно залила всю рану и потекла по шее. Фельдшер тампонами стал вытирать ее, но она не унималась. Вспоминая все, что я видел в университете, я пинцетом стал зажимать края раны, но ничего не выходило.
    Мне стало холодно, и лоб мой намок. Я остро пожалел, зачем пошел на медицинский факультет, зачем попал в эту глушь. В злобном отчаянии я сунул пинцет наобум, куда-то близ раны, защелкнул его, и кровь тот час же перестала течь.»(ц)
    Педиатр закатила аппарат и я, переключив кислород, подсоединил его к ребенку. Настроил параметры. Кожа малыша постепенно приобретала нормальные цвета. Давление поднялось. Уже легче. Нина Григорьевна освободилась и стала мне помогать. Мы получше уложили дитя на валик под спиной. Со второго раза я попал в вену и ввел катетер. Подсоединили капельницу. Я вышел в коридор, чтобы плозвонить в область и доложить. Но вдруг свет погас в коридоре… Шум из переполненной палаты застыл на полукрике…
    Аппарат!!! Я впрыгнул назад в манипуляционную и зажег зажигалку. Нина Григорьевна уже отсоединила захлебнувшийся аппарат и перешла опять на мешок. Появился большой фонарь. С ребенком было все в порядке, только цвет кожи было трудно определить в тусклом мертвенном свете фонаря. Я бросился к телефону. С пятой попытки вызвонил электросеть. Заспанный голос мне ответил:
    - РЭС слухае…
    - Послушайте, РЭС, - когда будет свет в детской больнице?...
    - А хто цэ?...
    - Дед Пихто!!! Я врач анестезиолог, и здесь у меня ребенок тяжелый… Включайте немедленно свет! Что у вас там случилось?!
    - Ликарю, - оцэ в цэнтри,.. Колька пьяный на трактори йихав та опору повалыв… На усий вулыци… Провода… Завтра собэрэм брыгаду и будэмо ставыть. А сёгодни выхидный, - никого нэма…
    - Сволочи!.. Если прямо сейчас не поставите столб, - у меня ребенок умрет… Короче, я подниму на уши всю вашу администрацию сейчас. И у тебя лично, слышишь, РЭС… - будут неприятности…
    Я бросил трубку и, по-моему, сломал телефон. Меня била дрожь и пересохло во рту. Послал педиатра за главврачем, чтоб разбирался со столбом, а сам ушел к ребенку. Давление опять начало снижаться, и я почти плакал от бессилия и злости. Через час свет появился, апарат затарахтел натужно. Потом ритмично задышал… Подсоединили… Ребенок начал дрожать, как-бы готовясь опять выдать судорогу. Пришлось вводить магнезию и тиопентал для наркоза, и предупреждения судорог. Потом понадобились и релаксанты. Под утро примчал красивый детский реанимобиль канареечного цвета, и маленького беженца армянина забрали в область вместе с мамашей.

    ***
    Утром, не скрывая облегчения, я простился с семейством Бузов, Ниной Григорьевной, Михаилом Юрьевичем, оперсестрами, и заснеженным Беловодском.
    Они, стесняясь, и, как-бы извиняясь, благодарили за работу, поглядывая на командировочного доктора немного ошалело. Для двух недель «приключений» было больше чем достаточно.
    Через полчаса я уже засыпал на заднем сиденьи битком набитого «Икаруса». Рядом у окна трое колхозников похмелялись водкой, закусывая сухим печеньем из пачки со странным названием «Шахматное».
    Впереди меня ждал родной город.


    0


    Ссылка на этот материал:


    • 0
    Общий балл: 0
    Проголосовало людей: 0


    Автор: skif1
    Категория: Проза
    Читали: 73 (Посмотреть кто)

    Размещено: 6 декабря 2015 | Просмотров: 154 | Комментариев: 2 |

    Комментарий 1 написал: Ульян (7 декабря 2015 05:42)
    Пишите о том, что хорошо знаете, поэтому интересно.
    Беда с пунктуацией. Боюсь, что поможет только повторное изучение правил.

    Ареол таинственности

    Ореол.

    Это была история женщины двадцативосьми лет

    Двадцати восьми.

    Полнолуние украшало звездный шатер,

    Полная луна украшала звездный шатер.

    Утром, не скрывая облегчения, я простился с семейством Бузов, Ниной Григорьевной, Михаилом Юрьевичем, оперсестрами, и заснеженным Беловодском.
    Они, стесняясь, и, как-бы извиняясь, благодарили за работу

    Беловодск тоже благодарил? boredom



    Комментарий 2 написал: skif1 (7 декабря 2015 07:49)
    Ульян, спасибо за советы, рад, что заинтересовал. blush

    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
     
     

     



    Все материалы, публикуемые на сайте, принадлежат их авторам. При копировании материалов с сайта, обязательна ссылка на копируемый материал!
    © 2009-2018 clubnps.ru - начинающие писатели любители. Стихи о любви, рассказы.