«    Ноябрь 2018    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
 





-- Материальная помощь сайту --

--Бонус |

Сейчас на сайте:
Пользователей: 1
Ванадий

Роботов: 2
YandexGooglebot

Гостей: 10
Всех: 13

Сегодня День рождения:

  •     Simply Son (18-го, 27 лет)
  •     Vir dolorum (18-го, 26 лет)
  •     Рэйв Саверен (18-го, 29 лет)


  • В этом месяце празднуют (⇓)



    Последние ответы на форуме

    Флудилка Поздравления 1674 Lusia
    Стихи Мои стихи Кигель С.Б. 1948 Кигель
    Школа начинающих поэтов Выразительные средства (ШКОЛА 2) 135 KURRE
    Флудилка На кухне коммуналки 3047 Старый
    Книга предложений и вопросов Советы по улучшению клуба 489 ytix
    Книга предложений и вопросов Неполадки с сайтом? 181 Моллинезия
    Рисунки и фото Цифровая живопись 239 Lusia
    Стихи ЖИЗНЬ... 1615 NikiTA
    Стихи Вам не понравится 35 KoloTeroritaVishnev
    Рисунки и фото Как я начал рисовать 303 Кеттариец

    Рекомендуйте нас:

    Стихи о любви. Клуб начинающих писателей



    Интересное в сети




     

     

    -= Клуб начинающих писателей и художников =-


     

    Горбовский

    Амбициозная студентка-карьеристка и талантливый ученый-вирусолог столкнулись, как коса и камень. Она мечтает пробиться вперед и стать профессионалом, а он слишком озлоблен и изуродован жизнью, чтобы оценить ее самоуверенность. Ирония судьбы - это когда два человека, ненавидящие друг друга, вынуждены постоянно находиться рядом, потому что их объединяет одна и та же любовь к своему делу.


    Спицына https://pp.vk.me/c624829/v624829095/36eb2/Yj_GA12ZEz4.jpg
    и тот самый Горбовский https://pp.vk.me/c629223/v629223095/81d9/8vafL9SZRCE.jpg

     

     

    ГОРБОВСКИЙ

    Глава 1. Протест



    «Одни считают, что просить бесполезно, а другие рассчитывают в ближайшее время взять без спроса».
    Аркадий и Борис Стругацкие «Трудно быть богом».



    – Абсурд! Я не позволю!
    Стол громыхнул под тяжестью внушительного кулака. Подпрыгнув, звякнули высокие стаканы с уже выдохшейся минералкой. Люди, сидящие за столом, поспешили отвести глаза – мутные белки забегали по потным лицам, как солнечные зайчики. Повысивший голос мужчина поднялся и навис над столом, как утес над берегом моря, оперся на сжатые ладони, играя желваками. Во всей его фигуре ощущалась мощь и негодование.
    – Лев Семенович, – начал директор, но продолжения не последовало.
    Директор был недавно в своей должности, к тому же на десять лет моложе своего оппонента. Ему не хватало храбрости идти косой на камень. Особенно в такие моменты, когда кто-нибудь вдруг вскакивал и выражал свое яростное несогласие с мнением или планом директора. Особенно если это делал такой человек, как Горбовский. Директор иногда боялся, как бы Лев Семенович его не пришиб, настолько сотрудник был порывист в выражении своих чувств. Это был самый непредсказуемый, самый вспыльчивый человек в коллективе, и перечить ему, когда он зол, считалось делом чреватым. Были прецеденты, когда при этом ломалась посуда, мебель, а один раз даже человеческая кость.
    – Я категорически против, – произнес Горбовский чуть спокойнее. – Вы это понимали изначально. Вы все.
    – Но позвольте, – вкрадчиво начал заместитель, для уверенности схватив со стола ручку, но тоже сдулся и умолк, встретившись глазами с разгневанным коллегой.
    – Категорически. Против, – повторил Горбовский сквозь стиснутые зубы и свирепым взором обвел присутствующих.
    Директор вспомнил, что он здесь главный, и взял себя в руки.
    – Присядьте, пожалуйста, – мягко сказал он. – Давайте уважать друг друга.
    – Идиот, который это придумал, уважения не заслуживает, – грубо отрезал Горбовский, сделав отрицательный жест рукой.
    Повисла пауза. Преподаватели и научные сотрудники растерянно переглянулись. Одна молодая женщина, округлив глаза, прикрыла рот разжатой пятерней, как будто ей было страшно; еще одна принялась что-то неистово строчить в блокноте. Горбовский Горбовским, но ведь есть такое понятие, как субординация. Многие перепугались, что будет драка. Но все обошлось.
    – Лев Семенович, не забывайтесь, – без тени обиды сказал директор, но щеки у него стали свекольные. – Если Вы не согласны, это можно обсудить спокойно, ведь…
    – Обсуждать этот бред?! – взорвался Горбовский. – Ни в какие рамки не вмещается. Как Вы можете предлагать такое всерьез? Вы просто безмозглый…
    Все присутствующие на совещании в той или иной мере знали, что собой представляет такая фигура, как Горбовский, и вспыльчивость этого человека не являлась для них чем-то экзотичным. Но сейчас никто не понимал, а лишь смутно догадывался, чем она вызвана. Директору же приходилось прилагать особые усилия, чтобы не вспылить самому. Он имел свою стратегию общения с такими людьми, как Горбовский. Стратегия заключалась в том, чтобы не поддаваться эмоциям, а использовать исключительно «ratio», потому что эмоций в такой беседе и без него хватает. Разум должен подавить чувства, реагировать на провокации нельзя.
    – Почему Вам так не нравится, что студенты будут проходить летнюю практику? – деловым тоном осведомился заместитель.
    Горбовский страшно глянул на него. Меня окружают непроходимые тупицы, подумал он и провел руками по лицу, чтобы снять оковы напряжения. Ему остро захотелось немедленно уйти и с головой погрузиться в работу, несмотря на то, что он ощутил сильную усталость. Его плечи чуть опустились, лицо осунулось.
    – Вы действительно не понимаете таких элементарных вещей, или притворяетесь? – спросил он.
    – Присядьте же и объясните нам, почему Вы против, – примиряющим голосом попросил директор.
    Он как-то уловил незначительное эмоциональное изменение в настроении Горбовского и понял, что его пыл начал сходить на убыль. Нужно было ковать железо, пока горячо.
    Без особого желания Горбовский сел, заранее зная, что в этом обществе долго не высидит. Он положил локти на стол, ловя на себе трепетные и взволнованные взгляды коллег. Бесполезно, решил он про себя, не поймут. Безнадежные глупцы. Неужели я один здесь адекватен?
    – Так в чем же дело? – произнес директор, скрестив руки для защиты.
    – Вы отдаете себе отчет в том, где мы работаем, Борис Иванович?
    – Отдаю. И мне кажется, студентам, как будущим научным работникам, будет в крайней мере полезно провести лето в лаборатории, ознакомиться и освоиться, так сказать, со своим потенциальным рабочим местом.
    Горбовский вытер высокий мокрый лоб тыльной стороной ладони. Он чуть не сказал вслух то, что подумал. В гневе он не стесняется в выражениях, и неважно, кто попадается под горячую руку. Когда не выходит объяснить по-хорошему, приходится объяснять по-плохому.
    – Мы в лаборатории не новые сорта фасоли разводим, чтобы пускать туда всякий сброд, как на экскурсию. Мы изучаем вирусы, Вы это понимаете?
    – Естественно. В каждой научной отрасли рано или поздно происходит смена поколений. Так что теперь, нам университет распустить?
    – Это опасно, черт возьми, вот что! – Горбовский снова подскочил, пораженный непробиваемостью директора. У него задергался нерв над левой бровью. Он ненавидел это ощущение.
    – Но ведь их можно ознакомить с правилами безопасности, заставить пройти все необходимые проверки на профпригодность… Ведь нужно же им опыта набираться где-то!
    – Насколько вам всем здесь известно, я преподаю в первую смену, а во вторую работаю в лаборатории. Поэтому знаю, насколько все они безответственны и несерьезны. Им нельзя доверить улицу подметать, а Вы говорите о практике в лаборатории вирусологии! Вы в своем уме?
    – Все мы когда-то были просто студентами… Без риска ничего не делается, – попытался оправдаться директор, но под таким напором ярости трудно отстаивать свое мнение.
    – Представьте себе, что может случиться, если бросить догорающую спичку на складе пиротехники. Она может потухнуть в полете, а может еле тлеющей головкой зажечь фитиль, случайно оказавшийся рядом. Причем вероятность второго исхода слишком велика, чтобы рисковать. Уже сама вероятность, даже мельчайшая – это неоправданный риск, ведь на воздух взлетит ВСЁ! Это опасная затея, – чем больше Горбовский говорил, тем больше успокаивался, – и цель не оправдает средства, Борис Иванович. Они не обучены, они не готовы к этому. Рано им еще в НИИ – они там все разнесут к чертям собачьим.
    Под конец своей речи Горбовский почти поверил в то, что ему удастся переубедить директора. Тем более, Борис Иванович внимал с предельно понимающим лицом. Затея действительно была глупой, и правда была на стороне возмутившегося.
    «Если бы только здесь был Пшежень, он поддержал бы меня. У него, по крайней мере, голова работает лучше, чем у многих молодых», – уныло думал Горбовский. Но Пшежень не мог сегодня прийти на совещание, потому что доделывал ежемесячный отчет по лабораторному оборудованию, и как заведующий секцией послал вместо себя старшего научного сотрудника. Напару с Горбовским ученый-поляк нес ответственность за все происходящее в лаборатории. Вместе они входили в костяк самых уважаемых и выдающихся ученых в НИИ.
    – Я услышал Вас, Лев Семенович, но и Вы меня послушайте, – директор решил во что бы то ни стало гнуть свою линию. Ему было невыгодно прилюдно ронять свой авторитет, прогибаясь под чье-то несогласие, пусть даже Горбовского. – Институт при НИИ берет на обучение студентов не для того, чтобы они потом, как Вы выражаетесь, дворы подметали, и даже не для того, чтобы они шли работать в больницу. Пусть не все, но часть из них станет учеными, как Пшежень, как Гордеев с Гаевым… Разного уровня. Вы поймите, не всем дано быть Горбовскими. Но их жизнь не должна быть обречена из-за этого. Вспомните себя в их годы. Во многом ли Вы отдавали себе отчет? Молодость – дурное время, когда не думаешь о будущем, а живешь только настоящим, – никто не заметил, как у Горбовского дрогнул безымянный палец; лицо же его, худое, бледное, выточенное из камня, осталось непроницаемым. Директор меланхолично продолжал:
    – Уверен, не все студенты так уж безнадежны, чтобы не иметь даже шанса работать в лаборатории бок о бок с таким специалистом, как Вы. Вы их недооцениваете, Лев Семенович. Им нужно дать случай проявить себя, поделиться с ними опытом, предоставить полигон для реализации и практического применения приобретенных знаний. И наш долг направить их. Иначе какой был смысл их обучать?
    – Полигон? Да если кто-то из них по неосторожности выронит хоть одну пробирку, а в ней – штамм вируса, то полигоном станет весь город! Вы представляете себе масштаб потенциальной катастрофы и ответственность, которую мы несем за это? А в частности – Вы!
    – Строгие правила, дисциплина и соблюдение инструкций – вот Вам залог того, что подобного не случится. Зачем же сразу представлять самое худшее? Это уже паранойя какая-то, Лев Семенович. Все начинается с малого, и опыт приходит со временем…
    Горбовскому захотелось рычать от отчаяния. Его не понимали. Никто не хотел всерьез задуматься над вопросом и осознать реальную опасность затеи. Только Горбовский это понимал, как человек до крайности рациональный и безжалостный.
    – Ваша тупость непробиваема, – холодно сказал Горбовский, и лицо директора оплыло, как свечка в огне. – Вы не имеете права ставить под угрозу безопасность объекта столь легкомысленным способом. Ваша халатность может обернуться трагедией, а Вы затыкаете уши и закрываете глаза, потому что слишком толстолобы и невосприимчивы к фактам и логике. Вы ни капли не смыслите в вирусологии, и я не допущу, чтобы из-за такого кретина кто-то пострадал.
    С несокрушимым чувством собственной правоты Горбовский покинул зал для совещаний. Никто не сказал ему ни слова, лишь несколько человек осмелились проводить его настороженными взглядами, вжимая голову в плечи, как будто он мог остановиться и ударить их, не удержавшись. Директор озабоченно вздохнул и повертел ручку перед носом.
    – Дело нужно урегулировать путем компромисса, иного выхода я не вижу, – сказала какая-то пожилая преподавательница, когда все оправились от шока и всеобщей неловкости.
    – Что Вы предлагаете? – оживился Борис Иванович с выражением крайней заинтересованности во взгляде.
    Он стремился сохранить лицо в сложившейся ситуации и очень надеялся, что не упадет в глазах подчиненных после того, как был оскорблен не менее пяти раз. Он был директором полгода, и даже практически не зная Горбовского, был уверен, что тот не ставит своей целью обидеть или спровоцировать человека. Есть такие люди, которые в ярости себя не контролируют. Это темперамент, данный природой, – его не перестроить, не перекроить. С ним можно только примириться.
    – Все очень просто, – сказала пожилая дама. – Нужно создать комиссию по отбору студентов для практики. Пусть все проходят жесткую проверку. Слабые отсеются, а самые смышленые, самостоятельные и психически устойчивые получат доступ к лаборатории.
    – И чтобы уважить мнение Льва Семеновича, которое, несомненно, нельзя оставить без внимания, надо сделать его председателем комиссии, – подхватил еще один преподаватель, любящий своих студентов и заинтересованный в их научном росте, но и уважающий Горбовского. – Пусть наш Лев Семенович сам решает, кого допустить, а кого гнать в шею. Вы же знаете его, это сейчас он рвет и мечет. Я считаю, мы обязаны прислушаться к нему и предоставить ему право лично выбирать себе помощников.
    – Хороший выход, – оценил Борис Иванович, прокашлялся и ослабил галстук. – И нашим, и вашим. Поступить по-своему, но сделать Горбовского ответственным участником этого дела. Мне это нравится. Это должно получиться. Так. Теперь обсудим детали.
    Все вздохнули с облегчением. Без Горбовского высказываться стало легче – никто не сверлил глазами, не прочищал угрожающе горло и не давил одним своим присутствием на психику. Окончательно было решено создавать комиссию, тем самым и посчитавшись с мнением Горбовского, и от своего не отступая. Все-таки нельзя было игнорировать протест такого авторитетного вирусолога, последствия этого понимали все.

    Глава 2. Три товарища



    «Некогда в наше время любить: автобусы переполнены, в магазинах очереди, ясли на другом конце города, нужно быть очень молодым и очень беззаботным человеком, чтобы оказаться способным на любовь».
    Аркадий и Борис Стругацкие «Хромая судьба».



    Солнце еще только показало свои первые холодные лучи, окрасив горизонт в бледную мягкую сирень, а трое мужчин уже забрасывали удочки на глиняном бережку, поросшем редкой тусклой травой, больше похожей на зеленую проволочку. Эту компанию любя называли «Три Гэ»: так сложилось, что трое коллег по работе, у каждого из которых фамилия начиналась на букву «г», были близкими товарищами.
    Гордеев разматывал спутанную леску, сидя с широко расставленными ногами на крошечной деревянной табуретке, взятой из дому, и с удовольствием напевал себе под нос что-то знакомое, но неразборчивое. Гордеев любил петь, и петь в голос, но сейчас приходилось сдерживаться, потому что была опасность спугнуть утренний клев. К тому же, не хотелось нарушать таинственную тишину этого прохладного утра, когда им с друзьями наконец-то удалось вместе выбраться на рыбалку.
    Гаев проверял червей на наличие признаков жизни, перебирая их скользкие бледно-розовые тельца в комочках сырой земли, а также проводил ревизию всей остальной приманки: кукурузы, хлеба, соленого теста и опарышей. Время от времени он поглядывал на спокойную воду, в которой отражалось серебристо-стальное небо, находил глазами пуговку поплавка и возвращался к прежнему занятию. Рыба не спешила быть пойманной, Гаев тоже решил не торопиться.
    – Гордей, – обратился он вдруг, выпрямив спину и сморщившись от того, как хрустнули позвонки, – ты мормышки взял?
    – Взял, а как же? – откликнулся Гордеев. – Вон там, в свертке посмотри. Нет, в брезентовом.
    – Наше-ел, – довольно протянул Гаев. – И блесна тут как тут.
    Он стал копаться в брезенте, извлекая рыболовные снасти и бережно раскладывая их на видном месте. Он любил, чтобы все было под рукой и в полном порядке.
    Вот уже час не клевало. Речка словно издевалась над ними. Товарищи переглядывались, понимая, что терпение – главное для рыбака, и торопиться некуда. Решили перекусить, но тут у Гаева клюнула и сорвалась, блеснув серебристым хвостом.
    – Гай, ну что ж ты! – прошептал Гордеев, кинувшись к своей удочке. Он подумал, а вдруг и у него сейчас клюнет, раз у Гаева ушла?
    – Первый блин комом, – с улыбкой сказал Гаев, подтянул леску и, насадив на крючок ароматизированную кукурузу, снова закинул поплавок метрах в пяти от берега. Поплавок весело булькнул в тишине и закачался на воде, как маленький буек. – Теперь мы хотя бы уверены, что рыба здесь водится. А то я уж думал…
    О перекусе все забыли моментально, с азартом и надеждой не сводя глаз со своих поплавков. Рыба «проснулась», раздразнила, клев пошел, теперь только и успевай вытаскивать, думали они.
    – Донку поставлю, пожалуй, – поднялся Горбовский спустя десять минут тишины, нарушаемой только вкрадчивым шумом листвы на деревьях и хлопками ладоней. Беспощадно грызли утренние комары.
    – Хорошее дело, Лев Семенович, – одобрил Гордеев, прихлопнув очередного комара на шее, и стал растирать кровь между пальцев.
    Горбовский выпрямился, хрустнул засиженными суставами, размялся и покрутил головой. На природе, подальше от города, дышалось гораздо лучше, чем в лаборатории. Он вдохнул полной грудью этот влажный и вкусный прозрачный воздух и задумался, глядя туда, где всходило солнце. Горбовскому очень редко удавалось вырваться из круговорота институт-лаборатория-дом куда-нибудь еще, поэтому сейчас внутри него царило странное спокойствие, а в чертах лица угадывалось умиротворение, которое так редко посещало его. Он думал о своем, редко и напряженно моргая большими синими глазами и покусывая тонкие бесцветные губы.
    Гордеев и Гаев уже много лет называли друг друга кратко, даже как-то по-ребячески – Гордей и Гай, а вот Горбовскому никогда не решались видоизменять фамилию. И на то были свои причины.
    Во-первых, Лев Семенович был старше них на семь лет, хоть и являлся другом еще с института. Дело в том, что Горбовский поступил на первый курс, когда ему было 25, а Славе Гаеву и Саше Гордееву – по 18. Он получал второе высшее образование. С тех пор прошло семнадцать лет. Гордей и Гай обзавелись семьями, а вот Горбовский… у него судьба сложилась иначе.
    Во-вторых, Лев Семенович был старшим научным сотрудником, правой рукой Пшежня, его уважали и ценили, несмотря на множество вещей, из-за которых обычно увольняют. Рабочая субординация, отточенная за столько лет, сказывалась и в обыденной жизни. В-третьих, Горбовский никогда не был человеком, к которому уместно было бы обращаться в той или иной мере шутливо, пусть даже таким давним друзьям. Его характер определял отношение к нему, и два близких товарища звали его чаще по имени-отчеству, реже – по фамилии. Это устраивало всех.
    Горбовский очнулся от думы и принялся заниматься снастью. В этот момент у Гордеева клюнуло – он с азартом вытащил красноперку с ладонь длиной, и теперь удовлетворенно улыбался, отправляя рыбку в водак.
    – Ну вот и пошел клев-то, – сказал он самодовольно, насаживая червя на крючок.
    – Где тут поглубже? – спросил Горбовский, приготовив донку и подойдя к самой кромке воды.
    Ему показали, где глубже, и он, по-молодецки замахнувшись, лихо забросил грузик почти на середину речки – только леска засвистела от трения с воздухом. Затем Горбовский установил донку на берегу, соорудив держатель из раздвоенной коряги, и ощутил, что вот сейчас ему – действительно спокойно и в уме, и в сердце. Он глянул на наручные часы и предложил все же позавтракать.
    – Вот сейчас отвлечемся – и заклюет, – уверенно сказал Гордеев, распаковывая галеты.
    Горбовский извлекал из рюкзака покупные закуски, в то время как два его товарища – преимущественно домашнюю снедь, приготовленную руками сварливых, но любимых женушек. То были бутерброды в ассортименте, гренки с чесноком, домашние сухари, зелень, румяная жареная картошка. Все угощали друг друга, выкладывая еду на импровизированный столик, крытый грубой покоцанной клеенкой, старостью не менее двадцати лет.
    – Лев Семенович, как ты думаешь, Пшежень не обидится, что мы его не позвали?
    – Пожалуй, ему сейчас не до рыбалки.
    Три товарища удобно разлеглись на траве, с удовольствием вытянув ноги, затекшие от долгого сидения.
    – А что, снова ревматизм?
    – Если бы, – сказал Горбовский. – Начальство.
    – Лев Семенович, пока суд да дело, расскажи-ка нам, как совещание прошло.
    – Нечего рассказывать, – нахмурился Горбовский, испытав, однако, странное желание поделиться с друзьями несправедливостью, – идиоты, вот и вся беда.
    Сейчас он был не так зол, как на совещании – природа успокаивающе действовала на него и приглушала возмущение в зародыше. Не хотелось даже начинать злиться, когда вокруг такая красота и тишина.
    – И что там за комиссия, я слышал?..
    Горбовскому пришлось рассказать, как он был категорически против, но его не послушали и назначили (без его же ведома!) председателем комиссии по отбору студентов на практику в лабораторию, о чем он сам узнал позже, ибо в знак протеста покинул совещание.
    – И сколько раз ты успел назвать Бориса Иваныча добрым словом? – усмехнулся Гаев.
    – Это неважно. К тому же я этого не считаю, – ответил Горбовский раздраженно. – Дело в том, что они действительно не понимают и не хотят понять, насколько это опасно – неопытные студенты в лаборатории вирусологии. Ведь я у них преподаю, и… поверьте, – заверил он с каким-то затаенным злорадством, – я знаю их как облупленных. Даже самые лучшие из них недостойны сделать и шагу в НИИ. И я очень постараюсь, чтобы никто из студентов даже не приблизился к порогу лаборатории.
    – Экий ты строгий, Лев Семенович. Да с ними и нельзя по-другому. А что говорит наш уважаемый Юрек Андреевич?
    – А что может он сказать? Слушайся, говорит, начальство. Не гневайся, говорит. Остынь.
    – И что ты, послушаешься будто?
    – Послушаюсь. Но отыграюсь я на них со всем зверством, на какое способен. Ни один не пройдет через эту бессмысленную проверку.
    – Думаешь, студенты рискнут идти на комиссию, узнав, что ей заправляешь ты? Они не настолько глупы. И слишком молоды, чтобы умирать.
    – Зато наглости у них хватало всегда, – заметил Горбовский. – Беспредел, в котором мне предстоит поучаствовать, обернется в мою пользу. Эта комиссия – пустая трата времени, я все равно всех завалю, а директору даже этого непонятно. Этот набитый дурак не признает, что я прав, пока весь город не сдохнет от эпидемии, виной которой будет какой-нибудь Петя Иванов с дырявыми руками и пустой головой.
    – Клюет! – подпрыгнул Гаев и ринулся к своей удочке, споткнувшись.
    Пока он боролся с рыбиной, не желающей выбираться на отмель, Гордеев мечтательно закинул голову и произнес:
    – А с другой стороны, Лев Семенович, было бы неплохо взять в помощники пару молоденьких студенточек…
    Началось, подумал Горбовский, но промолчал, угрюмо пережевывая гренок и наблюдая за своим поплавком. Гаев вытащил карася, с крупной матовой чешуей, почти в локоть длиной, похвастался с глупой улыбкой и опустил рыбину в водак.
    – Слышишь, Гай? Я говорю, было бы неплохо разбавить наш сугубо мужской рабочий коллектив девушками-практикантками. Как думаешь?
    – О-о, да, разумеется! Что может быть лучше молодых девушек в личном подчинении?
    – И не говори. Я бы их так напрактиковал – на всю жизнь бы запомнили, – сладко улыбался Гордеев.
    – Женатые мужики, – сказал Горбовский с чувством. – Никак не нагуляетесь.
    – Ой, не начинай, Лев Семенович! Я в самом расцвете лет, любой бы на моем месте рассуждал аналогично.
    – Что с того, что я женат? – подхватил Гордеев. – Борщ борщом, а мяска хочется всегда.
    Горбовский осуждающе покачал головой и вздохнул. Ему было противно, но привычно слушать подобные разговоры. Двое товарищей с самой молодости были такими. Смутное воспоминание тронуло его память и бесследно утонуло в речке. Он не стал вспоминать всерьез. Не стал портить себе настроение. Ему редко удавалось вот так забыться.
    – Слушай, а может, все-таки, пропустишь хотя бы парочку девчонок к нам? Ну, чтоб не так уныло было. Пусть сидят в комнате отдыха и выполняют какие-нибудь незначительные поручения для отвода глаз, не ставя под угрозу население города. И глазу приятно, и мелкую работу всегда есть, кому сделать. М? Есть там, в институте, симпатичные девочки? Уверен, что есть.
    – Для вас двоих любая юбка симпатична, – холодно сказал Горбовский.
    – Ты сам мужчина хоть куда, не прибедняйся. Если бы ты не был таким суровым со студентками, многие из них бегали бы за тобой. Где твой мужской инстинкт? Неужели никого нет на примете?
    – Прекрати, – чуть слышно предупредил Гаев, чувствуя, что товарища понесло в опасные воды. И оба они прекрасно знали, что есть темы, которых лучше не касаться в присутствии Горбовского. Гордеев прикусил губу и замолк.
    – Мне это безразлично, – сказал Горбовский. – А вы бы лучше подумали о безопасности объекта, чем о собственном увеселении. Надоели жены? Сходите в стриптиз-бар, снимите проститутку, в конце концов. Только не путайте работу с развлечением. И не смешивайте. У нас слишком ответственная должность, чтобы успевать ухлестывать за слабым полом в рабочее время. К тому же женщине в науке делать нечего, тем более – в вирусологии. Сплетни, слюни, ненужные эмоции… – Горбовский скривился. – Нет. Женщин к этому подпускать нельзя – беда будет. Тем более – молодых. Дисциплина и субординация полетят к чертям. Женское дело простое – детей рожать. А все остальное и мужчина умеет. Так что закатайте губу. Наш мужской коллектив не пополнится ни на одного человека, это я вам обещаю.
    Переглянувшись, Гордеев и Гаев не стали спорить. Оба знали, что переубеждать Горбовского тщетно. Продолжать эту тему дальше тоже было опасно. Все-таки они понимали, почему Горбовский так рассуждает, и помнили, как сложилась его судьба. Лишний раз напоминать ему об этом было бы совсем не по-дружески. Нужно было срочно перевести тему, но об этом не пришлось заботиться – у Горбовского клюнуло. Он с азартом поднялся, отбросив надкусанный огурец, и побежал к удочке. По-видимому, на крючок попался кто-то крупный и сильный, если даже такой мужчина, как Горбовский, прилагал усилия, подтягивая рыбину к берегу. В один миг ему даже показалось, что леска вот-вот порвется, и он испугался. Гордеев с Гаевым подбежали к нему и принялись помогать, обступив друга с обеих сторон.
    Это оказалась щука – длиннющая, крепкая, зубастая и красивая, почти в руку от плеча до кисти. Она долго изворачивалась, брыкалась, била хвостом, даже было страшно, что пальцы откусит, но с ней все же справились. Не рискнув помещать ее в водак к остальной рыбе, так как щука могла просто напросто порвать сеть и уплыть, ее поместили в большой таз, припасенный как раз для таких случаев, и залили в этот таз речной воды, чтобы рыба еще пожила.
    – Породистая, мерзавка! – оценил Гордеев, наклоняясь над тазиком и опасливо поглаживая щуку по спине. Рыбина без устали билась, разбрызгивая фонтаны воды вокруг себя. – И с характером. Надо бы ее накрыть, а то ведь, того и гляди, улизнет.
    – Сеть накинь, – сказал Горбовский. – И таз подальше от берега.
    Сам же он насаживал на крючок червя, и вид у него при этом был, как у человека, достигшего вершины Эвереста. Гордеев с Гаевым принялись перетаскивать таз к машине. Когда они возвратились, Горбовский спросил:
    – Кто из вас заберет ее себе?
    – Я чужих трофеев не беру.
    – Я тоже, Лев. Такому улову любой позавидует, но… Ты поймал – ты и забирай.
    – Во-первых, вы мне помогли ее вытащить. А во-вторых, на что она мне, вы подумали? Готовить я не умею, живу один, – Горбовский резко прервался, как будто вспомнил о чем-то, о чем не хотел бы вспоминать.
    – Женщину тебе надо, – опасливо сказал Гордеев, не удержавшись. Слишком жалко ему было одинокого друга-холостяка, над которым жизнь вволю поиздевалась.
    Пожалуй, все трое ощутили острую боль, развернувшуюся, как колючий бутон, где-то в горле. У Горбовского защипало глаза. Гордеев успел тысячу раз пожалеть, что не удержал язык за зубами. Он так боялся затронуть эту больную тему, и вот – затронул. И теперь он чувствует все то же самое, что и его товарищ, и ему больно, и ему тоскливо, несмотря на это прекрасное утро, несмотря на хорошую компанию и несмотря на неугомонную щуку.
    «Наверное, поэтому он подпустил когда-то нас к себе, - в это же время подумал Гаев, - он понял, что все мы трое – родственные души, мы связаны, мы одинаково ощущаем этот мир и друг друга».
    Горбовский, однако, отреагировал совсем не так, как ожидалось. Поникнув, он бесцветным голосом ответил:
    – Обойдусь.
    В тот момент Гордеев и Гаев как никогда прозрачно поняли истину, похороненную семнадцать лет тому назад под тоннами грубости, колкости, злости, эгоизма и замкнутости: Горбовский уверен, что не заслуживает больше никогда в жизни быть счастливым. И эту трещину в его панцире способны заметить лишь такие близкие люди, как они двое. Гордеев и Гаев переглянулись и отвели взгляд – им было стыдно смотреть друг другу в глаза, ведь они так остро ощущали вину и обиду за друга, но ничего не могли сделать. Ничего.

    Глава 3. Гром среди ясного неба



    «Прогресс может оказаться совершенно безразличным к понятиям доброты и честности».
    Аркадий и Борис Стругацкие «Улитка на склоне».



    – Я тебя ненавижу, – прошипела Марина, утирая постыдные слезы. Они как будто специально струились по щекам, и даже шея уже стала мокрой. – Я уйду от тебя! – крикнула она запальчиво, и ей захотелось чем-нибудь швырнуть в обидчика, но под рукой ничего не оказалось.
    – Вот и проваливай! – огрызнулся отец развязно и грубо, махнул рукой. – Давай, вещички собирай – и вперед! Вся в мать! Уходи, как она! Без тебя только лучше будет!
    Марина закрыла лицо руками и сгорбилась; голова вжалась в плечи, а сами плечи тряслись, как в лихорадке. Отец, выгоняя ее, закрывал ей выход, но конечно он этого не замечал сейчас. А она боялась подойти к нему ближе, чем на два метра, когда он в таком состоянии. Поэтому она стояла на месте и боролась с рыданиями, пытаясь прочистить сжатое спазмом горло.
    –Давай! Пошла отсюда! Раз ты такая смелая и самостоятельная! – отец махнул рукой себе за спину и тут сообразил, что он загораживает ей путь. Он отошел к столу, выжидающе скрестив руки на груди и с вызовом глядя на дочь. – Не моя ты дочь. Нагуляла тебя она. Что стоишь? Проваливай.
    В новом приступе боли от укуса в сердце Марина кинулась к выходу, успев захватить только подготовленную с вечера сумку. Она даже не помнила, что в ней было. В тот момент ей было на это все равно. Единственное, на что ей было не все равно – это ее отношения с отцом, которые оставляли желать лучшего.
    Марина буквально не чувствовала своего тела от расстройства нервов, вызванного очередным скандалом. Сколько бы раз это ни повторялось, она не умела к этому привыкнуть. Каждый раз ссора была новым потрясением, сильнее прежнего в тысячу раз, и все так же, как прежде, разрывалась душа, и слезы не кончались, и дрожь во всем теле не прекращалась.
    В висках пульсировала тупая боль, по телу пробегали судороги. Почему все сложилось именно так? Почему мать бросила их? Почему отец так жесток с ней, своей единственной дочерью? Вся тяжесть и вся абсурдность их вражды заключалась в том, что на самом деле отец и дочь любили друга, так как были единственными родными друг другу людьми. Больше у них на всем свете никого не было. И чем ярче Марина это осознавала, тем больше ее угнетало отношение отца и то, что он делает.
    Отец всегда был провокатором скандала. На него иногда как будто находила какая-то завеса, превращая его в жестокого и язвительного человека, который напрочь забывал, кем он является Марине. Апофеозом безрассудства являлось его стремление избавиться от дочери. Много раз он выгонял ее из дому, мотивируя это тем, что она ему никто. Это даже в большей степени ранило Марину, чем все остальное. Несколько раз доходило до рукоприкладства. Оскорбления были обычным делом. Но ко всему Марина была готова привыкнуть, кроме тех самых слов, самых обидных слов, которые может сказать отец своей дочери. Эти слова оставляли на сердце Марины глубочайшие борозды, как от ржавого тупого лезвия, и еще долго отдавали ноющей неутихающей болью по всему телу, превращаясь из морального повреждения в реальное, физическое увечье.
    На том месте в сердце, где каждый раз по-новому открывалась рана, никак не могла возникнуть мозоль, которая защитила бы от излишней чувствительности. Марина не могла стать непроницаемой и безразличной к обидам единственного человека, которого любила. Она не понимала, зачем отец раз за разом произносит эти слова, если видит, насколько тяжело ей слышать их и принимать? Значит, он действительно хочет сделать ей больно. Значит, он на самом деле не любит ее. И все, что он говорит в ярости – правда, которую он скрывает от нее за будничной маской.
    К этому логическому выводу Марина приходила каждый раз, когда убегала из квартиры после ссоры. Ее не волновало ни отсутствие крыши над головой с этого момента, ни отсутствие денег. Как ей быть, куда ей теперь податься? Все, что имело для Марины значение, когда отец выгонял ее, – это его истинное отношение, которое оставалась загадкой.
    Вырвавшись из мрачного глухого подъезда во внутренний дворик, Марина замерла, вытерла слезы тыльной стороной ладоней и глубоко вдохнула тонкий слоистый воздух весны. Она решила, что он может очистить ее душу от той грязи, которой отец успел полить ее в это утро. Совсем немного это помогло. У нее было ощущение, что она попала на свободу из долгого заточения под землей.
    Марина вышла на аллею и двинулась к центру города. На улице витали остро-сладкие, как духи, ароматы белой сирени, а также убаюкивающие запахи поздней черемухи. Было то время весны, когда уже отцветали плодовые деревья, и сильный ветер порывами срывал с них последние белые лепестки, которые еще неделю назад наполняли улицу своей мягкой сладостью. Теперь они ютились вдоль дорог длинными белыми лужами, как иссушенный ветрами грязный снег поздней зимой.
    Марина посмотрела на наручные часы и ускорила шаг. Слезы на ее глазах высохли от ласкового ветерка, но рана внутри по-прежнему кровоточила, как пробитая артерия, через которую сердце еще продолжает качать кровь. И пока сердце ее будет биться, артерия эта будет все так же выплескивать сначала красное, потом – розовое, позже – белесое… обида будет проходить, слабеть, забываться. Боль истончится и пройдет. Марина прекрасно знала, что неизбежно простит отца, и очень ждала этого момента. Ей уже хотелось перемирия. При мысли о нем Марина даже позволяла себя слабую улыбку.
    На лужайках вдоль аллеи дети радовались жизни так, как способны это делать только дети. Марина прошла мимо девочки, которая сорвала созревший одуванчик и принялась с энтузиазмом сдувать летучие семена на своего отца. Мужчина засмеялся и поднял глаза, его взгляд встретился с взглядом Марины, и они улыбнулись друг другу теми искренними улыбками, которыми одаряют друг друга только незнакомые люди…
    Институт. Колоссальное по размерам желтое с белым здание, невероятно красивое, словно музей. Его становится видно издалека, еще с середины аллеи – крыша возвышается над матовыми верхушками елей и восхитительно гармонирует с ясно-голубой лазурью. Слева – здание чуть меньше и неприметнее, научно-исследовательский институт имени Павлова, а конкретнее сказать, огромная лаборатория, разбитая на множество секций, у каждой из которых есть свой руководитель. Даже преподаватели не имеют понятия, что строилось раньше и какое здание главнее: это институт биологии при НИИ, или НИИ при институте. Собственно, это не имеет особого значения: оба они автономны и функционировать могут независимо друг от друга. Студенты учатся, преподаватели – преподают, ученые – изучают. И никто никому не мешает. Казалось бы.
    У лестницы, ведущей внутрь института, курил Матвей Бессонов – редчайший лентяй и прогульщик, но парень большого ума и незаурядных способностей, как оно обычно и бывает. Когда-то они с Мариной были парой, самой красивой парой всего института, но сейчас даже не здороваются. Спицына вошла в здание, глядя перед собой, Матвей проводил ее взглядом и выбросил окурок, наспех сделав последнюю затяжку. Каждое утро он стоял здесь и курил, ожидая, когда Марина придет в институт. Бессонов замечал ее издалека, потому что хорошо знал ее фигуру и походку, следил за ней исподтишка, чтобы она не заметила, ждал, пока она молча пройдет мимо него, быстро докуривал и шел за ней следом. Они учились в одной группе.
    Марина вошла в аудиторию и села на первую парту, ни с кем не поздоровавшись. Через минуту вошел Матвей и сел в самом конце. Его даже не было видно. Несколько человек попытались сказать Марине привет, но она их проигнорировала, как поступала всегда. Она была из тех людей, которым легче идти по жизни одиночками, не связывая себя никакими серьезными отношениями с кем бы то ни было. Марина сама решила выбрать эту стезю, потому что понимала, что так будет гораздо легче пробиваться и в учебе, и на работе. Собственно, именно поэтому ее отношения с Матвеем были недолгими, и как только в них стала явственно проклевываться привязанность, нависшая на ней оковами, Марина порвала все нити, связывающие ее с молодым человеком. Ей было неприятно, но она быстро отвыкла. Она всегда быстро отвыкала от людей, так же быстро, как и привыкала к ним.
    Особая чувствительность Марины в отношении отца и полное безразличие ее к тем людям, с которыми ей приходилось учиться плечом к плечу вот уже три года, казалось бы, никак не вяжутся между собой, но, тем не менее, являются реальным фактом. Эта девушка являла собой яркий пример самодостаточности, но и выражала сильное стремление иметь рядом хотя бы одного человека, с которым ее связывало бы именно кровное родство. Семейные узы ценились Мариной на подсознательном уровне, причем гораздо сильнее, чем узы дружественной привязанности или любовных отношений. У нее должен быть хоть один родственник, и пусть он даже не выказывает особенной к ней любви – тот факт, что он ее родственник, полностью удовлетворял Марину, и большего ей не требовалось.
    Аудитория наполнилась до отказа задолго до появления преподавателя. На улице еще по-весеннему было тепло, но в помещении быстро стало душно. Пришлось открывать окна. Марина не теряла времени даром – она морально настраивала себя к предстоящему занятию. А оно обещало быть тяжелым во всех смыслах этого слова. Если бы она сейчас осмотрелась вокруг и пригляделась к лицам других студентов, она бы прочла в их глазах обреченность и глухой страх.
    Преподавателя, который должен появиться здесь с минуты на минуту, боялись, уважали, ненавидели, презирали и не переносили все. Именно поэтому его лекции посещали даже отъявленные прогульщики, такие как Матвей Бессонов. Этот человек был грозой не только студентов. В институте он слыл самым свирепым и бессердечным преподавателем. О нем ходили неприятные истории и байки, которыми пугали абитуриентов и первокурсников, причем весьма успешно. Суть в том, что все эти истории были правдивы. Достоверно известно об этом человеке было мало. Сколько ему лет, есть ли у него семья (или хотя бы друзья), чем он занимается помимо вирусологии, бывает ли он когда-нибудь в хорошем настроении – никто не знал: ни студенты, ни педколлектив. Знали, что он жесток; знали, что в первую смену преподает, а во вторую – работает в лаборатории; знали, что пережить его пару и не подвергнуться риску быть униженным – редкость. Этого хватало.
    Но наблюдательная Марина знала об этом человеке и кое-что еще: он давал такие бесценные знания, которых больше не способен дать ни один преподаватель. Поэтому, несмотря на страх и всяческую неприязнь, она шла сюда приобретать качественную квалификацию. Желание получить хорошее образование, которое послужит ей билетом во многие НИИ страны, перевешивало любые опасения. Марина мечтала пробиться своим умом и заслужить право работать рядом с умнейшими людьми, которые общими силами ведут борьбу за человеческие жизни. Ее непреодолимо влекло в лабораторию, пока что только намеками, но планы на будущее уже казались ей грандиозными, пусть и немного туманными.
    Марина приказала себе отбросить все страхи и бесполезные сейчас мысли. Она целиком и полностью готова была отдать себя учебе. В тот миг, когда она ощутила накал энтузиазма, норовивший подбросить ее вверх и заставить подняться на ноги от стремления чем-нибудь уже занять себя, дверь распахнулась, и аудитория словно бы умерла в гробовом трепете.
    Он явился, как гром среди ясного неба. От резкого, стремительного шага полы белоснежного халата развевались подобно парусам на мачте. Он в несколько секунд оказался у кафедры, широкими и нервными шагами преодолев нужное расстояние. От его появления студентов за первыми партами обдало ветром. Марина почуяла тонкую примесь запаха больничной стерильности. Глядя на эту странную походку, она часто думала, что под халатом, скорее всего, скрыто тело, выточенное из чего-то твердого и негнущегося. Она решала для себя, что это камень. Если этот человек из камня, это многое объясняло бы.
    Студентки, сидящие рядом с ней, стали чуть слышно перешептываться. Марина ясно разобрала лишь несколько фраз.
    – Горбовский, как всегда, не в духе.
    – На кого он вечно злится?
    – Иногда как взглянет – поджилки трясутся.
    – И не говори. Наш лев вот-вот кого-нибудь разорвет.
    Но девушки быстро смолкли, не желая привлекать на себя внимание человека, которого боялись. Марина посмотрела на Горбовского и ощутила полную готовность выслушивать оскорбления ближайшие полтора часа. Эту цену за знания она была готова заплатить.
    Тем временем преподаватель положил руки на кафедру, нахмурил брови, чуть опустил подбородок и заговорил:
    – Довожу до вашего сведения, что руководство института планирует учредить комиссию по набору студентов на летнюю практику в лабораторию нашего НИИ: секции вирусологии, молекулярной биологии и генной инженерии.
    Марину словно схватили за горло. Она прокашлялась, осмысливая услышанное и не веря в такое чудо. Выждав несколько секунд, Горбовский сухо продолжил:
    – В комиссии буду принимать участие я, а также ученые, возглавляющие упомянутые мной секции. Мы проверим претендентов на профпригодность, знание правил безопасности и стрессоустойчивость. Если кто-то пройдет проверку, в чем я глубоко сомневаюсь, мы разберем этих студентов каждый в свою секцию по их личному предпочтению.
    Женский голос откуда-то сзади спросил:
    – Почему Вы сомневаетесь в том, что кто-то может пройти эту проверку?
    – Потому что среди таких одноклеточных, как вы, вряд ли найдется хоть одна инфузория, способная эволюционировать. К тому же председателем комиссии буду я, и мое слово будет иметь решающее значение.
    Больше никто вопросов не задавал.
    – Так что если кто надумает пройти летнюю практику и получить бесценный опыт, то дайте мне знать, я запишу вас в список и буду иметь в виду, – закончил Горбовский для формальности, прекрасно понимая, что после ТАКОГО заявления никто не станет записываться, ни сейчас, ни после занятия.
    Никто не шелохнулся, боясь даже малейшим движением вызвать подозрение в умысле записаться на практику. Марина глубоко задумалась. В ее голове одна мысль сбивала другую, одна идея противоречила другой, желания боролись со здравым смыслом. Ей, конечно, очень хотелось бы, однако Горбовский в комиссии – это уж слишком жестко. Но ведь попытка не пытка, верно? Попробовать стоит. Но какой смысл, если председатель – Горбовский? Кому охота опозориться, да еще возможно заработать себе такого опасного и нежелательного врага? Но почему сразу врага?.. Но, но, но! Миллион всяких но! Как будто он только и делает, что запоминает студентов. Они для него, как муравьи для человека – мелкие, незначительные, низкие существа, все друг на друга похожие и одинаково бессмысленно живущие. Упустить такой шанс из-за страха показаться недостаточно умной – неоправданная глупость. Надо попробовать. Больше уверенности в себе, Марина. Неужели ты и правда считаешь себя недостойной этого? Судьба дает тебе такую возможность, а ты прячешься в угол, потому что тебе страшно? Тебя не убьют, в конце концов. Максимум – морально уничтожат. Это ничего особенного, к этому мы привыкли. Не в первый раз, и не в последний.
    Так, мысль за мыслью, Марина уговорила саму себя попробовать, но говорить об этом Горбовскому она пока что не решилась. Девушка боялась поднять на него глаза, опасаясь, что он может заподозрить ее намерение. Она бы ничуть не удивилась, если бы узнала, что этот человек умеет читать мысли. Было много случаев убедиться, что студент для него – открытая книга. Горбовский будто бы все обо всех знал. Его проницательный взгляд был колким и метким, прошивал насквозь, как множество толстых и длинных швейных игл.
    Марина усердно записывала лекцию, избегая поднимать голову, но все же примерно в середине занятия их взгляды пересеклись. Меньше секунды. Этого хватило на то, чтобы Марина снова начала терзаться сомнениями в успехе своей затеи. Как она может убедить этого человека, мимолетный взгляд которого приводит ее в оцепенение, в том, что она достаточно мозговитая инфузория, чтобы эволюционировать в практикантку? Задавая себе подобные вопросы, Марина понимала, что ее стремление абсурдно. Но второй голос подстрекал ее не слушаться разума.
    В приступе раздвоения сознания промелькнула пара. Студенты быстро собирались и покидали аудиторию, проходя мимо кафедры на максимально большем расстоянии. Самые смелые коротко прощались с Горбовским, но он не отвечал на их робкое «до свидания» даже кивком головы, даже взглядом исподлобья. Он просто всех игнорировал, сосредоточенно заполняя журнал.
    Девушка с рыжими волосами приблизилась к кафедре, как будто это была корзина с коброй. Горбовский медленно поднял голову и слегка нахмурился. Марина нарочито замедлилась, завидев такую картину. Кто-то пошел на прямой контакт с Горбовским! Нонсенс! Она обязана увидеть, что будет дальше. Неужели эта студентка собирается записаться на практику? – вспыхнуло у Марины в голове. Последние студенты, не успевшие сбежать, замедлились тоже. Развязка будоражила воображение.
    – Лев Семенович, – произнесла рыжая чуть дрожащим голосом, – я хотела бы отпроситься со следующего Вашего занятия…
    – В каком это смысле – отпроситься?
    – Чтобы Вы…
    – Говорите.
    – …не ставили мне пропуск, будто я прогуливаю.
    – Причина? – сухо осведомился Горбовский.
    – С-семейные обстоятельства, – ответила девушка и поджала губы, ожидая вердикта.
    – Нет, – ответ поступил безо всяких раздумий.
    – Но Лев Семенович, пожалуйста. Мне нужно ухаживать за…
    – Хватит, – скривился Горбовский, взмахнув рукой. – Мне плевать, что у вас там случилось, вплоть до смерти кого-то из близких. Только ваша личная смерть может освободить вас от занятий. Я сказал: нет. Не явитесь – долг. Чем вы лучше всех остальных?
    Внезапно рыжая девушка разразилась слезами и спешно выбежала из аудитории. Горбовский не обратил на это внимания. Видимо, он посчитал, что это удачная актерская игра и не более.
    – А что с ней? – спросил кто-то тихонько.
    – У нее мать умерла… – ответили точно так же тихо.
    Марину пробрала крупная дрожь. Теперь она ускорила шаг, глядя на дверь, как на спасительный круг. Горбовский, сам того не ведая, попал прямо в точку. Он играючи причинил человеку дикую боль, и даже бровью не повел. Ужасный человек, отвратительный. Сухой аморальный циник. Бесчувственный урод. Марина твердила проклятия до тех пор, пока они не начали материализовываться в шепот. Тогда она вздохнула, осознавая, что сегодня еще более люто возненавидела этого нелюдя.


    0


    Ссылка на этот материал:


    • 0
    Общий балл: 0
    Проголосовало людей: 0


    Автор: Dead Ishymura
    Категория: Проза
    Читали: 62 (Посмотреть кто)

    Размещено: 30 декабря 2015 | Просмотров: 116 | Комментариев: 1 |

    Комментарий 1 написал: lika (31 декабря 2015 00:17)
    Интересно, доработанные, полные описания. Тема немного избита, но, может, Вам удастся развить из неё что-то оригинальное.
    В целом - мне понравилось, жду продолжения.

    и садятся ЗА парту.



    --------------------
    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
     
     

     



    Все материалы, публикуемые на сайте, принадлежат их авторам. При копировании материалов с сайта, обязательна ссылка на копируемый материал!
    © 2009-2018 clubnps.ru - начинающие писатели любители. Стихи о любви, рассказы.