«    Декабрь 2019    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
 





-- Материальная помощь сайту --

--Бонус |

Сейчас на сайте:
Пользователей: 0
Отсутствуют.

Роботов: 1
Yandex

Гостей: 10
Всех: 11

Сегодня День рождения:

  •     IamNick (14-го, 42 года)
  •     nataliya-stambul (14-го, 36 лет)
  •     paul.kassar (14-го, 24 года)
  •     TimeLord42 (14-го, 1205 лет)
  •     Джульетта (14-го, 24 года)
  •     Евгения П. (14-го, 23 года)
  •     Чеширська (14-го, 26 лет)


  • В этом месяце празднуют (⇓)



    Последние ответы на форуме

    Стихи Мои стихи Кигель С.Б. 2220 Кигель
    Флудилка Поздравления 1738 Lusia
    Рисунки и фото заметки 17 Chel
    Книга предложений и вопросов Советы по улучшению клуба 518 Герман Бор
    Стихи Творческая мастерская 60 ТатьянаМ
    Стихи Стихи для живых 71 Lusia
    Флудилка Курилка 2204 Моллинезия
    Проза Освободители миров 8 Mediocrity
    Стихи ЖИЗНЬ... 1625 Lusia
    Книга предложений и вопросов Книга жалоб 232 Ra

    Рекомендуйте нас:

    Стихи о любви. Клуб начинающих писателей



    Интересное в сети




     

     

    -= Клуб начинающих писателей и художников =-


     

    МОАВИТЯНКА (ГЛАВА 2)

      Барону Большакову смертельно хотелось открыть окно. Господи, и зачем он только согласился прийти на это собрание! Нет, грех так думать. Его никто не заставлял. Он по своей воле пошел. Из сочувствия к этим шумным, взбалмошным, но милым людям... Он никогда не простит себе, если утаит от них такие важные сведения...
      Барон продолжал задыхаться, деликатно кашляя в платочек. Его мучения пока оставались незамеченными для халешенского старосты Гершла Лурье и порядка двух дюжин евреев, толпившихся в этой комнате. Они говорили все разом, спорили, ругались, размахивали руками, и, как один, дымили папиросами. От дыма, а еще от запаха чеснока, громких резких голосов и лихорадочного блеска темных еврейских глаз барона мутило. В углу он приметил угрюмого молодого мужчину в черной ермолке с бритым лицом и взлохмаченными каштановыми волосами длиной почти до плеч. Он один стоял и держал язык за зубами. Большаков подошел к нему.
      - Вы не знаете, когда все успокоятся? – спросил он, обведя толпу рукой. Мужчина покосился на него, но промолчал. Барон повторил вопрос на идиш.
      - Успокоятся? – переспросил Шмуэль (а это был он). – Они успокоятся не раньше, чем у вас на ладонях волосы вырастут. Советую вам немедленно обратить всеобщее внимание на себя. Иначе рискуете состариться в этой комнате. Что важного вы имеете сказать?
      - Кое-что о роде деятельности Хмельницких...
      Шмуэль неожиданно побледнел и отошел от барона, ввинтившись в середину толпы.
      - Эй! – крикнул он и щелкнул пальцами. – Тишина! Тишины прошу, господа! – Но разговоры улеглись не сразу.
      - В чем дело, Ривкинд? – спросил Гершл Лурье, пожилой человек с изрядным весом. Он очень много курил и много ел; жадность его вошла у халешенцев в поговорку. Папиросы он выкуривал чуть ли не до конца; потому пальцы его были в ожогах, а седые усы – в подпалинах.  
      - Вот наш русский гость утверждает, что Хмельницкие разбойники!..
      - Я этого пока не говорил, - растерянно отозвался барон.
      - Но это ведь так?.. – не унимался Шмуэль.
      - Так...
      - Вот! А что я вам сказал? – торжественно обратился к присутствующим стервозный флейтист. – И я говорил: они, графья то есть, во всем виноваты! Это вы потом давай сказки сочинять, мол, их тоже похитили...
      - Шмулик, ради Бога, помолчи! Когда надо, из тебя клещами не вырвешь ни единого слова... - оборвал его Ицхак, сидевший на скамейке рядом с остальными уцелевшими клезмерами. – Пусть барон расскажет...
      - Особо тут рассказывать нечего, - развел руками Большаков. – Родом я из Невздорово. Усадьба наша старая, три поколения взрастила... Два года назад наши соседи продали свой дом неким Хмельницким, графу и графине. На супругу мою они благоприятное впечатление произвели, а вот мне сразу не понравились. Что-то в них меня настораживало... 
      Невздорово местечко тихое, вы знаете, но с переездом Хмельницких в нашем городе начало твориться черт знает что! То тут, то там – ограбления и убийства... В основном, страдали еврейские семьи. В Невздорово, вы знаете, каждый второй – еврей. Всякое происшествие мы обсуждали с Хмельницкими, когда они приходили к нам на ужин. Они вместе с нами ахали и возмущались. Поначалу у нас с супругой и в мыслях не было подозревать графскую чету. Мы скорее думали, что они принесли городу несчастье... Образно выражаясь, не разбойники, а черные кошки, понимаете?.. А тут еще и дочка... – Барон замолчал.
      - Что дочка?..
      Скорбно глядя в пустоту, Большаков вытащил из кармана пропахший табаком платочек и тщательно высморкался. Только потом вновь заговорил:
      - Дочка есть у меня, Аленкой зовут... Впрочем, можно говорить о ней в прошедшем времени. Вот уже год мы не знаем, что с ней. Жива ли она... 
      - Пропала дочка?.. Ой, горе какое! – подал голос Шимон, жалостливо шмыгая носом. – Вот и мы теперь не ведаем, где наши девчата и Мойшеле... 
      - А какое отношение ее исчезновение имеет к Хмельницким? – спросил староста.
      - Я скажу вам... Прожив год в усадьбе по соседству, Хмельницкие собрались вновь переезжать. За неделю до их переезда пригласил нас с супругой в гости один чиновник. Знатный ужин был! Особенно салат... Так вкусно, что супруга моя ела его и ела, позабыв о ненависти организма своего к грецким орехам, которые, кстати сказать, в огромном количестве присутствовали в сем салате, и это не говоря о прекрасном итальянском сыре и настоящих шампиньонах...
      - Ням-ням! – сказал Шмуэль. – Вкусно рассказываете, но ближе к делу, уважаемый!.. 
      - Будет и дело... Итак, изрядно плохо стало супруге моей. Красные точки на коже высыпали, горят, чешутся невыносимо! Ну, извинились мы да поехали домой... Я с порога Аленку позвал. Не идет. Зову, зову – признаков жизни не подает. Я забеспокоился. Стучусь в ее комнату, спрашиваю: ты там? Молчание. Ну, тут я вообще испугался. Может, с ней тоже что-то случилось! Я открыл дверь... – Большаков тяжело сглотнул. – Лучше б я этого не делал... На ее кровати, чистой девичьей кровати... Господи, сказать стыдно... Она с Хмельницким...
      - Да вы что!
      - Я сам не поверил, когда увидел! Самое страшное, что все по обоюдному согласию происходило. Аленка не сопротивлялась мерзавцу этому... Хотите знать, что я сделал? Я за ухо его вытащил из ее комнаты, провел так по прихожей и вышвырнул на улицу!..
      - Правильно!
      - Даже мягко, я бы на вашем месте руки ему оторвал!
      - А что потом-то было? Как перед вами оправдывалась Аленка?
      - Она? О, она не оправдывалась. Она пыталась вернуть графа, но я запер дверь... И тут она все нам с супругой высказала, все, что думает о нас. Я не буду вам пересказывать ее речь, но суть такова: она уже полгода влюблена в него и встречается с ним втайне от нас и его жены... Он пообещал нашей дочери убить свою супругу и жениться на ней, Аленке! Я сказал: «Выброси из головы эти глупости. Он тебе голову вскружил, и только». Она кричит: «Если ты мои интересы притеснять будешь, я Алешеньке скажу, он и тебя убьет!» Представляете? Услышать такое от родной дочери!.. – Под сочувственными взглядами присутствующих барон немного утешился и продолжил:
      - У нее была истерика, настоящая истерика... Она совсем не следила за тем, что говорит. «Отец, тебе от нашего замужества только польза будет! Ты знаешь, как он состоятелен? Этот человек сказочно богат и могуществен! Ни один полицейский ему не указ – вся полиция наша перед ним шапки ломает! Жиды со всего нашего края – чернокопотские, кройторские, а теперь и невздоровские – они его всю жизнь будут помнить и бояться! А ты его за ухо...» И тут только я понял, что Аленка имеет в виду, и что за человек этот Алексей Хмельницкий...
      Я пошел в полицию... И едва сам за решеткой не оказался. Как мне говорили, за клевету. Пришлось мне откупиться большими деньгами – я не мог оставить свою семью на произвол судьбы. На все про все ушла целая неделя. Когда я вернулся домой, то застал там только свою супругу, всю в слезах. Хмельницкие утром съехали, сказала она, а Аленка наша исчезла бесследно... – Барон опустил голову. – И вот год спустя я в вашем Халешене останавливаюсь на ночь – тут сестра моя живет, замуж за еврея вышла – и от соседского сынишки слышу, что в деревню приехали граф и графиня Хмельницкие! Я хотел предупредить хозяев, но постоялый двор только к утру разыскал, когда уже было поздно... 
      - Значит, у вас то же горе, что и у меня, - сказал кантор Мотл Каро. – Пропала ведь и моя дочка, Этля...
      - Голос Халешена, - добавил кто-то.
      - У всей деревни горе! – перебил его Гершл Лурье. – Пропали Двойрка Шпан и Мойшеле Кравец – сердце и душа Халешена, думаю, с этим никто не поспорит!
      - Не забывайте про Береле, - добавил мельник Пинасх, сидевший тут же с повязкой под одеждой. Рана его, по счастью, оказалась не смертельной. – Помните, как на скрипке парень играл? Я не думал, что с этим деревянным ящичком такое можно творить! Как бы плохо не было, послушаешь Берла – и все проблемы уходят, и даже посмеиваться начинаешь... И что же теперь? Покалечили мальчика ни за что! Пропал талант! Пропал смех Халешена!
      - Да, - поднялся Ицхак. – Я сейчас тут с вами сижу, и остальные здесь же, а Береле дома один! С температурой, болью и слезами! Собрание наше уже четыре часа длится, мы переругались, передрались, голос сорвали, но так ничего и не решили! 
      - Предложи что-нибудь, - сказал Лурье. – Не зря ведь тебя называют мозгами Халешена?
      - Может, для кого-то я и мозги, - ответил на это Ицхак, – но в данный момент я – одно большое кровоточащее сердце, и я ухожу домой. Береле – он мне как сын родной... Вот уже четвертый день он грозится наложить на себя руки... Каким дураком я был, когда согласился участвовать в этом ярмарочном представлении, которое вы выдаете за собрание, и оставил дома Береле одного! Продолжайте без меня. – Плотно запахнув на груди полосатый халат, хасид направился к двери, но тут его окликнул Аарон:
      - Постой-постой, Цахи ! 
      - У тебя есть идеи? – спросил Ицхак, остановившись на пороге.
      - Нет. Подожди меня, я тоже ухожу...
      - Я с вами, - всхлипывая, сказал Шимон.
      - А я все жду: когда вы сами догадаетесь?.. – добавил Шмуэль, своей обычной несуразной походкой двинувшийся к выходу вслед за хасидом.
      - Простите, вы куда? – конфузливо вопросил барон.
      - Домой. – Карие глаза Ицхака вспыхнули. – Домой! Но вы не расстраивайтесь, реб Большаков, про вашу дочь мы не забудем. Мы постараемся выручить и ее...
      - Я что-то не понимаю, - севшим голосом заговорил староста, зажигая третью подряд папиросу. – Вы постараетесь выручить?!
      - А кто, если не мы?! – разозлился Шмуэль. – Мы пришли к вам сегодня только потому, что вы обещали помочь! Мол, я деревенский ста-ароста, сам царь Николай мне по уму и могуществу в подметки не годится...
      - Я такого не говорил! – прикрикнул на него Лурье.
      - Но подумали! Это по вашей самодовольной личности читалось! Спасибо, не нужна нам ваша несчастная помощь (тем более, что неизвестно, когда мы ее дождемся, ха-ха-ха!), сами справимся. Мы всю страну на уши поставим, но отыщем Хмельницких и спасем наших девчат и Мойшеле! Ведь так, клезмеры?
      - Так, так, Шмулик, - откликнулся Ицхак. – Мы отсидели шиве по Хаиму, земля ему да будет пухом, а значит – ничего нас уже не держит. Засим позвольте откланяться. 
      - Э-э... Спасибо заранее... – несмело позвал Большаков. – Я бы присоединился к вам, но супруга меня не пустит...
      - Не переживайте, - обнадеживающе промолвил Аарон, и клезмеры ушли домой, оставив испуганного и рассерженного старосту, пристыженных халешенцев и немного повеселевшего барона...
       
    * * *

      Отец учил, что не бывает плохих и хороших народов, а бывают плохие и хорошие люди. Двойра помнила об этом, и всегда возражала Этле, когда та ругала русских. Все русские, которых девочка встретила на своем жизненном пути, были веселыми и добрыми людьми. А вот граф с графиней и все их слуги – словно исчадия ада какие-то. Так же, как и у них в деревне – в большинстве своем евреи душевны и гостеприимны, но есть несколько богачей, отравляющих жизнь всем вокруг. Так говорила Двойра.
      - Вот малахольная! – ворчит Этля. – И кто тебе в голову вбил мысли эти богопротивные? Злые эти русские, как собаки цепные... Гляди, руки у меня ободранные какие!
      - Но ты сердишься на весь русский народ! А руки у тебя ободранные только из-за того, что садовник заставил тебя обломать ветки у старого клена! Нельзя так, Этля! Если на всех огрызаться, можно и самой в цепную собаку превратиться!
      - То ты еще горя не хлебнула, - говорит Этля. И это звучит обидно. Жизнь Двойре отнюдь сказкой не казалась. На ее глазах таяло самое важное и родное, то, что поддерживало ее всю жизнь. Мало того, что отец умер, так у них еще и веру, веру иудейскую отымают потихоньку... Вчера вот кухарка поймала клезмеров за вечерней молитвой – сколько было шуму! Оказывается, они неправильно молились! Так их насильно поставили на колени перед какими-то странными портретами людей с сиянием вокруг головы (эти портреты «иконами» называются) и заставили читать что-то уж вовсе чужое и непонятное! Этля отказалась. Двойра тоже. А Мойше стал молиться! Тут уж Двойре стало совсем горько, но прислушалась она – и поняла, что Мойше шепчет родную «Слушай, Израиль». Хитрый он, Мойше! Ну, они с Этлей и последовали его примеру. Вроде как и по-ихнему молятся – но своему богу! 
      Мойше тоже тяжело приходилось. Конюхи, дворник, сторожи – все мужики возненавидели его и не упускали случая наподличать, да еще и подстерегали поздно вечером вне дома – избить. Чаще юноше удавалось удрать, но иногда к вечеру он настолько уставал, что еле на ногах держался, и тогда его били нещадно. Двойра слезами омывала его синяки да ссадины и упрашивала не покидать дома в сумерках, но если уж дадут поручение какое – разве осмелишься ослушаться? Их так заваливали работой, что увидеться, поговорить, а то и поцеловаться украдкой получалось редко. Этля со временем попривыкла к роли прислуги и больше не жаловалась на судьбу. С одной стороны, это хорошо. С другой... Этля стала совсем не та, что раньше, и Двойра совсем не радовалась этим переменам. Все чаще из уст Этли лилась русская речь, только немного пересыпаемая родными еврейскими словечками. Одним словом, общаться с ней стало вообще невозможно. Да она чаще всего и не слушала Двойру – вечно понапридумывает себе дел, лишь бы с ней не разговаривать!
      Это еще ничего. А кухарка? Такой вздорной женщины земля еще не носила! Ей невозможно угодить. А трудолюбие и ловкость Двойры почему-то вообще выводили ее из себя. Как и неправильная русская речь девочки.
      - Кухарка евреев люто ненавидит, - однажды пожаловалась друзьям девочка, когда они собрались в каморке перед сном. – Я и слова вслух сказать не могу, чтобы она не обозвала меня косноязычной картавой паршивкой! Рот уже боюсь открыть...
      - Ненавидит она не евреев, - коротко хохотнув, ответила Этля. – Она ненавидит твою молодость, завидует ей, вот и все. Любимая служанка графини, Аленка, не еврейка, однако кухарка точит ее ничуть не меньше. Как и дворовую девку Настьку. Зато меня она не трогает. Я ведь и морду разбить могу, меня только зацепи! 
      - Да, ты можешь, - ухмыляется Мойше, перебирая короткие кудри Двойры. – Помнишь, как на прошлую Хануку с портным Мендлом подралась? Он тебе всего лишь платье из ткани не того цвета сшил.
      - Ну привет! Такое разочарование! Я говорю – зеленое, а он приносит мне синее! Как тут было не огреть его лопатой? 
      - Веселая была Ханука...
      - А помните, как на Пасху наш раввин хватил лишку выморозков и весь вечер бродил потом по улицам, пел, танцевал, обнимался с каждым встречным? 
      - Зато наутро боялся людям в глаза посмотреть! 
      Этля и Мойше наперебой стали вспоминать вслух различные смешные и грустные эпизоды из прежней жизни. Двойра смеялась вместе с ними, но сердце сжала невыносимая тоска по родной деревне. Там ведь и верные подружки ее остались – Брайна, Эстерка, Хася... Четырнадцатое лето, встреченное ею, оказалось самым горестным, самым тяжелым. Ей не разрешили справить траур по отцу. Он, наверное, поймет и не обидится, но теперь Двойра страшная грешница, по-другому не скажешь... Хватает и святых суббот, в которые их, словно издеваясь, заставляют работать больше, чем в остальные дни.
      А кто же отцу, бедному, глаза закрыл? Наверное, какой-то чужой человек... И на похороны Двойра не попала...
      Ой, горе, горе...

    * * *

      Нынче с самого утра в доме клезмеров стоит дым коромыслом, иначе не скажешь! Вот уже года три-четыре никто из них Халешена не покидал; уже и позабыли они, что такое долгая дорога, что такое завтрак, бритье и сон под открытым небом, что такое купание в холодной речке вместо заботливо согретой воды в лохани, что такое... разумные сборы! 
      Что в первую очередь должен с собой в дорогу брать мужчина? Если учитывать то, что дорога потребует от него легкости и подвижности? Естественно, только самое необходимое! Минимум всего! Тогда какого, извините за выражение, черта Шимон (парень, вообще-то, хозяйственный) пытается запихнуть в сумку Ицхака закутанную в полотенце кастрюлю щей? Именно этот вопрос не сказал – выкрикнул Аарон, вернувшийся от подружек после бурных прощаний.
      - А? – отвлекся на минутку раскрасневшийся от тщетных усилий Шимон. – Ты что-то спрашивал, братец?
      - Говорю, щи зачем в сумку упаковываешь?
      - А... Ну дак... Щи хорошие - горячие, наваристые... Кура жирненькая была...
      - В погребе бутылок вина с десяток. Хорошее вино, сладкое. Что же, по-твоему, и его надо прихватить? – ехидно осведомился Аарон. – Это ладно, но зачем ты в полотенце кастрюлю обернул, голова твоя садовая, мозги твои невесомые?
      - Ой... Ну чтоб не остыло... 
      - Шимеле!.. С ума сведешь, дорого не возьмешь! А ну отдай кастрюлю... Упаковщик ты наш гениальный... Цахи, поговори с ним! Цахи?.. Где ты? Секунду назад был здесь...
      - Некогда мне! – донеслось со двора. – Я иду к соседям на поклон!
      В уголке возился Берл-Янкл, с помощью шила набивая ватой полости пальцев в паре черных перчаток – хоть так создать видимость, что руки его целы... Парень долго не мог прийти в себя после жестокого увечья. С горя он хотел разбить свою скрипку, да Ицхак не дал. 
      - В чем бедный инструмент виноват? – журил он юношу, в очередной раз отнимая у него скрипку. – Она верно служила тебе. Подло с твоей стороны будет убить ее... Пусть живет! Найдем ребенка талантливого – подарим ему. 
      Берл теперь уже не хохочет звонко, заливисто, как прежде, а тихо, почти беззвучно смеется, и то, если уж совсем сильно рассмешить его... Это только тень прежнего беззаботного сорванца Береле. Больше он озорничать не будет. Больше не будет мазать сажей рубинштейновских белых кур. Больше не будет заплетать в косички хвосты лошадей Кацев. Думаете, соседи довольны? Думаете, счастливы они, что проказник наказан? Плохо вы, значит, думаете о здешних людях! Все сразу могу я вам объяснить восклицанием Каца-старшего, навестившего соседей-музыкантов в один из дней шиве:
      - Да лучше бы лошади все пали у нас! Горели б они! Холера их подкоси!  
      Долго той ночью плакал Берл перед тем, как уснуть. Юная израненная душа его на части разрывалась стыдом, жалостью и любовью... Стыдно, стыдно перед славными соседями, которым он досаждал своими выходками... Жалко доброго старого Хаима... Сколько песен он не допел? Сколько сказок не рассказал? Жалко кроткого Довида Весноватого и хитрюгу Копла, жалко их овдовевших жен, жалко ворчливую, но мягкосердечную Рейзл-Лею, жалко пропавших Двойру, Этлю и Мойше... А что сделаешь? Плакал парень, подушкой заглушая рыдания, чтобы остальные, не дай Бог, не услышали... Особенно Ицхак. Беды и неудачи воспитанника хасид переживал тяжелее своих собственных. Когда он в ту страшную ночь увидел, что разбойники сделали с руками юноши, у него так сердце схватило, что чудом жив остался... 
      Не плачь, Береле! Пока жив Бог, пока есть на свете справедливость – зло всегда будет наказано по заслугам, а добро вознаграждено... 
      Но юноша больше ни во что не верил – ни в справедливость, ни в Бога, ни в черта. Впервые он по-настоящему понял, что означает поговорка: «Что имеем, не храним, а потерявши – плачем». Впервые понял, как дороги ему люди, с которыми он прожил столько лет - . И для себя твердо решил: больше ничьей смерти он не допустит. Если понадобится, сам умрет, но отомстит!.. Так для себя решил Берл-Янкл. Он продолжает колдовать над перчатками, но спина его выпрямилась, а глаза блестели – нет, не от слез, а от гнева и решительности. Если Ицхак не захочет взять его с собой, он сам отправится на поиски!  
      Шмуэль, как всегда, хотел остаться в сторонке... Такую уж позицию жизненную он избрал: гори оно все синим пламенем, а меня не трогайте... Но повезло ему иметь в друзьях нервного, шумного Ицхака, которому всегда до всех было дело. К тому же, после смерти Хаима остался хасид за старшего. А означает это одно... Шмулик, берегись!..
      Ицхак выловил его за углом дома. Шмуэль с ладони кормил семечками воробья, вполголоса успокаивающе чирикая ему; но после того, как из-за угла на него стремглав налетел еще более возбужденный, чем обычно, хасид, идиллия была нарушена...
      - Шмулик! А ты чего тут загораешь, когда все делом заняты?! На вот. – Ицхак сунул ему в руки лист бумаги и карандаш. – Иди карту рисуй.  
      - Нетушки! – возразил флейтист, вернув Ицхаку бумагу и карандаш. – Не про меня такая работа. Был разговор о карте, это да, но с чего ты взял, что ее должен рисовать именно я?
      - Ты весь наш край знаешь, как пять пальцев свои. Все городки, все села... На!.. – Настырный хасид разжал пальцы Шмуэля, чтобы насильно втиснуть канцелярские принадлежности.
      - Цахи!.. Я хромой на левую ногу, а почерк мой на обе хромает! Что толку с меня полуграмотного? Я в жизни, дай Бог, две книжки прочитал, и те с картинками... Что за зверь бумага, с трудом припоминаю, а как карандаш в руке держать, и вовсе забыл... Такую карту нарисую – лучше не надо! Возьми, это тебе! – Несчастные карандаш с бумагой опять перекочевали к Ицхаку. Еще полчаса два упрямых друга молча пытались спихнуть друг другу будущую карту. Первым сдался Шмуэль.
      - Ладно!.. Давай свои безделки сюда, истязатель... Нарисую я тебе карту... От только после не жалуйся... – Однако за работу взялся он с явным интересом. Занял место за столом у окна, рисует себе, ничего вокруг не замечает... Во всех подробностях рисует, сразу видно творческого человека – и травку, и речку с волнами, и озера все, какие только есть... Сначала молчал, потом начал мурлыкать под нос какую-то песенку, а глаза все – в карте, в карте... Заинтересованные, к Шмуэлю подошли Шимон, Аарон и Берл-Янкл. А он, увлекшись, вслух рассуждал сам с собой:  
      - Вот, предположим, Кобня... Три дня рыси до нас будет? По-моему, разумнее начать с Чернокопоти. Получается... день, если с передышками. – Шмуэль задумчиво погрыз и без того затрапезный карандаш и нарисовал на листке бумаги кружочек неподалеку от квадратика с подписью «Галишинь» (возрадуемся грамотности его!). Размашисто подписал: «Чирнакопадь». – А потом можно двигаться в Кобню.
      - Нет, Шмулик, от Чернокопоти быстрее до Кройторска добираться, чем до Кобни. – возразил Берл-Янкл, опиравшийся на спину друга и заглядывающий в импровизированную карту через его плечо. – И про Кушниренку не забудь. 
      - А совсем рядом с Кушниренкой есть село Гниложитово, у нас дед оттуда. – добавил Аарон, постучав пальцем по бумаге. – Рисуй его вот здесь.  
      - Кацы одолжат нам трех лошадей, я только что договорился, – сообщил Ицхак, чья голова внезапно возникла в дверном проеме. Скучившиеся возле стола клезмеры невольно дернулись. Берл-Янкл обернулся: 
      - Займи у них и денежек немного. Как по-твоему, куда сначала направимся?
      - А я знаю? – Картинно взмахнув руками, хасид присоединился к собранию. – Свидетелей не было, и следов никаких не осталось! Итак, я вот что решил: беру с собой Береле и Шмулика. Будем все близлежащие городки перещупывать. Вплоть до того, что в каждый дом заглядывать!
      - Нет, Ицхак, так нельзя! Мы должны действовать тайно. Не забывай – в путь выдвигается не могучая армия в броне, а всего лишь три скромных маленьких еврея.
      - Вижу я, какой ты маленький. Темечком наличник таранишь всякий раз, как забудешь пригнуться, – едко заметил Шмуэль. – Итак, нынче же вечером мы уезжаем...
      - Вопрос имею! Почему хромоножка Шмулик, например, едет, а мы с Шимоном остаемся? – вскинулся Аарон.
      - Шмулик медленно двигается, да быстро соображает! А от вас с Шимеле в этом плане толку мало. Вы будете вести хозяйство. И Бузю кормить кто-то должен. Глупая животина сама к мяснику за потрошками не сходит, – заявил Ицхак.
      - Ишь раскомандовался! Сам-то не боишься ехать невесть куда?
      - Кто боится?! – возмутился рыжий хасид. – Я боюсь?! Арошка, я в Индии малярией переболел! А страшнее этого трудно себе что-либо представить! 
      - Страшнее Шимон, когда хорошенько заложит за воротник и начинает петь, – под общий смех проворчал Шмуэль. – Слава Богу, это бывает не так уж и часто...
      - Грех нам! Хаим умер, а мы шутим и смеемся! 
      - Насколько я знаю дядю Хаима, он сейчас вместе с нами от смеха живот надрывает на том свете.
      - Правда твоя... – Ицхак перевел взгляд на карту. – Бог ты мой! Что такое «Галишинь» и «Халзенжизн»?! А «Картарск»?.. 
      - Полагаю, Халешен, Гниложитово и Кройторск, - кусая губы, чтоб не расхохотаться, ответил Берл-Янкл. 
      - А мне понравилось рисовать и писать, - сказал Шмуэль. – Может, кому что еще намалевать?
      - Ума себе намалюй, грамотей!.. Зря бумагу только перевел... 

    * * *

      Рыбку вкусно есть, когда она нафарширована, приправлена и хорошо пропечена. Особенно здорово она у Этли получается. А вот на живую рыбу и смотреть-то не особо приятно, не то что в руки брать. Помнится, еще детьми каждое лето Двойра с Мойше и Берл-Янклом бегали на речку и удили там целыми днями. И как-то раз озорник Берл подшутил над девочкой - запустил ей за ворот маленького леща. Обидевшись за подругу, Мойше отлупил его, но Двойре от этого легче не стало. Еще долго потом с криком просыпалась она по ночам – казалось ей, что снова у нее под рубашкой лещ и как наяву чувствует она омерзение от его холодного, скользкого прикосновения.
      Когда на ней останавливается оценивающий взгляд бесцветных глаз графа Хмельницкого, Двойра вздрагивает от отвращения и думает: куда приятнее этого был бы целый косяк лещей под одеждой. А Настьке и Аленке льстит такое внимание со стороны графа. Об этом однажды за стиркой у них даже разговор был.
      - Когда ж он уже подойдет ко мне! – мечтательно вздыхает Настька. Ее можно назвать воплощением русской красоты – здоровая, рослая, пышнотелая, с роскошной русой косой... Но вот общее впечатление портят глупые глаза. И не менее скудный ум.
      - С какой это стати он должен подойти к тебе? – Это говорит Аленка, белобрысая, тощая, как жердь, но высокомерия в ней на пятерых графинь хватит. – Внимание господина графа кому попало принадлежать не будет. Посмотри на себя – ты глупа, некрасива, происходишь из крепостных. А у меня отец знаешь кто был? Барон Большаков, так-то!
      - Бар’онесса ты, - бормочет Двойра по-русски, цинично улыбаясь. – А стир’ашь нар’авне с кр’епостной. На що ему р’азница, знатна ты или нет? 
      - Как я могла забыть – тут еще и Дашка, жидовка проклятая! – Аленка мельком взглянула на Двойру и тут же отвела глаза, но девочка успела заметить вспыхнувшую в них ненависть. Чем она могла не угодить Аленке?
      - Двойр’а меня зовут.
      - Говорю – Дашка, значит, Дашка! Настьку я не боюсь – у нее мозгов не хватит козни строить, но тебя, милая моя, должна я предупредить: если только увижу, что ты оказываешь графу знаки внимания... я тебе волосы выдеру и глаза выколю, чтобы не смотрела куда не следует, поняла?!
      Двойра издала негодующий вопль. Граф?.. И как можно было додуматься до такого бреда?.. Чтобы она, Двойра Шпан, оказывала ему знаки внимания?.. Да лучше умереть!
      - Те-те-те! На що мене гр’аф твой? Нужен мене он, как дыр’а в голове. У мене Мойше есть, жених мой.
      - Тот молодой чернявый жид, что ли? Ну, Дашка, поздравляю... Хотят его хозяева наши на Настьке женить! – слащаво улыбнулась Аленка. – Мож, замужество дурь из нее-то повыбьет...
      - Не хочу за жида, - с ужасом сказала Настька, часто моргая. – Парень он собою видный, пригожий, но жид ведь, неправославная заблудшая душа, грешник! За собой меня в геенну огненную утянет! Дашка, куда ты?..
      Обезумев от страха потерять дорогого, любимого человека, Двойра носится вокруг дома, подобрав полы платья, ищет Мойше. Ну куда же он подевался?! Как смеют эти проклятые графья женить людей против их воли? Совсем совесть потеряли! А если и ее так?.. Возьмут да выдадут за вон того конюха! И что за жизнь тогда будет ей и Мойше?! Убиться головой об стену, и только... Двойра бежит со всех ног, вполголоса ругаясь.
      А Мойше, ежась от утреннего холода, заделывал трещину в стене и зло шептал дому: 
      - Чтоб ты совсем развалился, тюрьма поганая... И куда тебе столько трещин?.. И сколько на тебя известки потратить можно?.. Все засасываешь, перерва ненасытная... А я тут с ночи торчи и болячками питайся, да?.. Аааа!
      Парень сильно испугался, когда неизвестно откуда взявшаяся Двойра налетела на него сзади, громко причитая:
      - Мойше, родименький, хотят тебя забрать, но не дам им тебя я, не дам!.. 
      Кто обидел Двойру, кто ее напугал? Она вся трясется, как осиновый лист. Мойше привлекает ее к себе, заключает в успокаивающие объятия и спрашивает:
      - Да что ж такое случилось, кицеле ? На тебе лица нет! Ну скажи, скажи!..
      Двойра плачет, не может говорить. Он целует ее дрожащие уста, целует позолоченные рассветным солнцем плечи, целует судорожно вздымающуюся под тесным платьем молодую грудь и шепчет все ласковые слова, какие ему только на ум приходят. Но не скоро успокаивается Двойра. Сердце как будто сжала ледяная рука и с каждой секундой стискивает все сильнее.
      - Аленка сказала, тебя на Настьке женят... А мне тогда куда?.. Камень на шею, и в воду... Я же не переживу... 
      - Двойрка, глупая, погоди топиться! Никто меня на ней не женит: она православная, а я иудей! И скорее сам себе нос откушу, чем отрекусь от своей настоящей невесты. Ну что ты Аленку слушаешь? Аленку, которая верит, что мы на Пасху причащаемся кровью русских младенцев! Она просто хотела тебя словом ранить, напугать тебя! 
      - Но зачем, я не понимаю! Я ведь ее не трогала!
      - Она глаз на графа положила, а тот тебе уделяет ненужное внимание, – посуровел Мойше. – Хотел сказать тебе: держись от него подальше, Двойрушка. Это нехороший, страшный человек. На уме у него может быть все, что угодно.
      - Рыба, - прошептала Двойра.
      Как ни странно, Мойше прекрасно ее понял и хитро усмехнулся в ответ.

    * * *

      - Уже неделя, как осень пришла, болячка ей в бок... – ворчит Этля, зашивая дыру на рукаве. – Может, домой отпустят?
      - Обязательно отпустят! – саркастически фыркнула закутавшаяся в одеяло Двойра. Обведенные темными кругами от недосыпания глаза глядели устало. – Завтра же. Подойдут и скажут: а не пора ли вам обратно в деревню? Большое спасибо за то, что составили нам компанию этим летом. Простите великодушно за вашу веру, отправленную коту под хвост. Заглядывайте иногда к нам в усадьбу. И обязательно расскажите старосте, где она находится – авось из города полицейских пришлют, хочется надеяться! Этля, дура, нас и со двора никуда не пускают. Конечно, когда большая часть слуг отправится на очередной погром, мы можем избить оставшихся и убежать. Мне тоже такие красивые сказки снятся... 
      - Двойрка, чего ты злая-то такая?
      - Я не злая, а устала. Хотя нет, немножко-таки злая. Мне завтра вечером надо мыть кабинет графа. Если я и на этот раз спиной его рыбий взгляд буду ощущать, просто с ума сойду... Хватает мне и Аленкиного шипения. Вот бы чудная парочка получилась.
      - Про графиню забыла. Вот тебе, морда, и пресвятая троица. А я не могу вместо тебя кабинет вымыть?
      - Пожелание его сиятельства... – пожала плечами девочка.
      - Все ясно, - устало откликнулась Этля, перекусывая нить. Через пять минут она уже спала. И, глядя на нее, Двойра в сотый раз спросила себя: хоть что-нибудь у нее в душе происходит? Все меньше и меньше похожа эта девушка на прежнюю бунтарку Этлю...  
      Конечно, Двойра продолжает любить Этлю как сестру, но все чаще в последние дни раздражается от ее речей и поведения. Как хорошо, что Мойше остается прежним! Когда на исходе дня девочка, изголодавшаяся, измученная непосильной работой и руганью кухарки, возвращается в каморку к обрусевшей Этле, вопреки всему она сияет от радости. Ведь ближе к полуночи вернется и Мойше, весь – сплошная улыбка и отрада... На двоих они разделят скудный ужин и остатки ночи. 
      Но сегодня Двойра уснула вслед за Этлей, не дождавшись любимого. Уж слишком загоняла ее кухарка за день. О чем, кстати, сейчас ведется разговор на кухне:  
      - Помилуйте, Марья Павловна! Ну разве вам не жалко Двойрушки? Ей ведь всего лишь четырнадцать! – Это говорит Мойше, неотступно следуя за старой кухаркой и враждебно дымя папиросой. – У нашего народа этот возраст считается достаточно немалым, но вы же понимаете, что она таки в сущности ребенок!
      - Вы должны быть нам благодарны, - возражает кухарка, тряся головой. – Кормим вас, извергов...
      - Это жалкие крохи, и уж их-то мы отрабатываем в десятикратном размере. Ну почему вы не можете быть помягче с Двойрой?
      Кухарка вдруг срывается на крик:
      - Если б не такие, как она, я бы не просидела в девках до самой старости! Был один жених, да увела у меня его молоденькая жидовка прямо из-под венца!
      - Соболезную, - невозмутимо отвечает Мойше. – Только что же это за парень такой, что позволяет себя уводить да приводить? Бык или баран? 
      - Ишь ты как заговорил! Свое поганое племя защищаешь?! 
      - Не поганое племя, а избранный Богом народ, - Мойше улыбается, но черные глаза его полыхают яростью. – И на вопрос вы мне не ответили. При чем здесь Двойра?! Не она увела жениха вашего.
      - Уходи отсюда, иначе Митьку позову, и выколотит он из тебя всю твою дурь! 
      Он передернул широкими плечами и направился к выходу:
      - Ладно. Но если хоть один волос упадет с головы Двойрушки, я...
      - Поговори с графом, если осмелишься, жид, - усмехнулась старуха. – Завтра она будет убирать в его кабинете. Вот и решите эти дела полюбовно...
      - Кабинете? – Юноша на мгновение остановился. Кухарке померещилось, что в его взгляде промелькнули одновременно настороженность, страх и злоба.
      А может, и не померещилось!
      Мойше вернулся в каморку. Его ноги подкашивались от голода и усталости. Державшийся с кухаркой гордо и независимо, он теперь едва ли не сгибался в три погибели, держась за стену и с трудом заставляя себя идти... Еще немного... Вот, почти дошел... Скорее спать, спать...
      В конце концов, и сам он был еще сущим ребенком...
      Двойра и Этля спали. Девочка что-то жалобно бормотала во сне. Прислушавшись, Мойше сумел разобрать: «Папа, нет, я не пресмыкаюсь перед ними... Никогда!.. Я хочу, чтоб ты гордился мной, чтоб хоть одна радость была у тебя! Тебе же, наверное, пусто и одиноко там, на небе, родной...»
      Юноша негромко ругнулся сквозь зубы. Горячая ненависть захлестнула его чистую, наивную душу, прежде такого чувства не ведавшую... Вот что горе с людьми делает!
      Он натянул на замерзшие плечи Двойры сползшее одеяло и лег рядом, обняв ее и грея. До чего больно было ощущать, как ее худенькие, острые лопатки уперлись в его грудь... А шейка под копной густых волос такая тоненькая, что прикасаться страшно... Едва сдерживая слезы, юноша осторожно поцеловал Двойру в ссадину на щеке, вызвав на бледном печальном личике слабую улыбку...

    0


    Ссылка на этот материал:


    • 0
    Общий балл: 0
    Проголосовало людей: 0


    Автор: Stempenu
    Категория: Проза
    Читали: 107 (Посмотреть кто)

    Размещено: 4 июня 2009 | Просмотров: 1053 | Комментариев: 1 |

    Комментарий 1 написал: svoboda1984 (4 июня 2009 22:01)
    Довольно интересно, но немножко скучновато. Такой темп, мне кажется нужно задавать главы с 3-ей. Описывается продолжнение завязки и было б хорошо, если б она была поострее.

    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
     
     

     



    Все материалы, публикуемые на сайте, принадлежат их авторам. При копировании материалов с сайта, обязательна ссылка на копируемый материал!
    © 2009-2019 clubnps.ru - начинающие писатели любители. Стихи о любви, рассказы.