«    Декабрь 2019    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
 





-- Материальная помощь сайту --

--Бонус |

Сейчас на сайте:
Пользователей: 0
Отсутствуют.

Роботов: 2
YandexGooglebot

Гостей: 11
Всех: 13

Сегодня День рождения:

  •     IamNick (14-го, 42 года)
  •     nataliya-stambul (14-го, 36 лет)
  •     paul.kassar (14-го, 24 года)
  •     TimeLord42 (14-го, 1205 лет)
  •     Джульетта (14-го, 24 года)
  •     Евгения П. (14-го, 23 года)
  •     Чеширська (14-го, 26 лет)


  • В этом месяце празднуют (⇓)



    Последние ответы на форуме

    Стихи Мои стихи Кигель С.Б. 2220 Кигель
    Флудилка Поздравления 1738 Lusia
    Рисунки и фото заметки 17 Chel
    Книга предложений и вопросов Советы по улучшению клуба 518 Герман Бор
    Стихи Творческая мастерская 60 ТатьянаМ
    Стихи Стихи для живых 71 Lusia
    Флудилка Курилка 2204 Моллинезия
    Проза Освободители миров 8 Mediocrity
    Стихи ЖИЗНЬ... 1625 Lusia
    Книга предложений и вопросов Книга жалоб 232 Ra

    Рекомендуйте нас:

    Стихи о любви. Клуб начинающих писателей



    Интересное в сети




     

     

    -= Клуб начинающих писателей и художников =-


     

    МОАВИТЯНКА (ГЛАВА 3)

      - Не боюсь я никого,
      Кроме Бога одного...
      Снова и снова повторяет Ицхак две строчки своей незатейливой песенки. Отражение луны колеблется в увлажнившихся глазах хасида, увеличенных стеклами очков; холодный осенний воздух дрожит в его прерывистом, почти стонущем дыхании. Бледная, тонкая тень на земле ритмично раскачивается.
      - Не боюсь я никого,
      Кроме Бога одного...
      Слова, слова... Теряют они смысл, превращаются в кашу, бесполезный набор букв... А страх из сердца не уходит.
      - Не боюсь я никого,
      Кроме Бога одного...
      В Чернокопоти Хмельницких они не нашли, нет их и в Сыром Логе... Два десятка близлежащих городков и больших поселков объехали клезмеры, но эти проклятые граф с графиней словно в воздухе растворились... Сейчас вот в Кобне остановились, на безлюдной окраине, неподалеку от небольшого озера. Ночевать приходится прямо на улице – забиты до отказа все постоялые дворы. Завтра надо разыскать кого-либо своего, какого-нибудь еврея, осведомленного о городских делах и текущем населении Кобни. Хмельницких и здесь нет – чует душой Ицхак. И боится этого... 
      - Не боюсь я никого,
      Кроме Бога одного...
      Вот кто Бога уж точно не боится, так это несчастный Берл-Янкл. Перестал он даже молиться. И когда кто-то из клезмеров заводит разговор о Боге, Берл только смеется странным, страшным, истерическим смехом, отходя в сторонку. И больше в этот день клещами из него не вырвешь ни единого слова. Ицхак его не осуждает – от души жаль бедного парня. Семнадцать лет, а талант загублен... Как можно жить, ни во что не веря, все же недоумевает хасид. Но смотрит на свои совершенно целые красивые руки, потом на лишенные пальцев руки Берла... И ответ на этот вопрос ему уже не требуется. 
      - Не боюсь я никого, 
      Кроме Бога одного...
      «Эх, Хаим, Хаим, брат мой названый, как же не хватает тебя! С твоей мудростью, с твоей смекалкой мы бы не потратили целое лето на поиски. Но я обещаю тебе, мы найдем Этлю, Мойше и Двойрку, чего бы это нам ни стоило! Дал бы Бог, чтоб они были живы и здоровы, а остальное уж неважно...»
      Вспоминает Ицхак себя двадцатилетнего. Жили они тогда с женою, с рыженькой Фейгеле в крошечной хасидской общине на окраине Халешена, там, где сейчас постоялый двор Весноватого. 
      Хасиды были все как на подбор – крупные, бравые мужчины с громовыми голосами и сердцами мягче воска. Они удивляли и веселили всю деревню своими чудачествами и безумными выходками, несвойственными серьезным иудеям. Молитва не обходилась у них без танца, а танец – без молитвы. Самым же одухотворенным и взбалмошным из всех был он, Ицхак. Немного сдерживала его пыл только милая Фейгеле, в то время носившая под сердцем двойню.
      Фейгеле... Нежная и печальная улыбка тронула губы Ицхака, когда он вспомнил заплаканную рыжую девчушку, которую впервые увидел только на свадьбе. Одного взгляда хватило ему для твердой уверенности: ее он обязательно полюбит. Невесту ему, по обычаю, выбрал шадхен . И не прогадал! Но почему она плачет?
      Фейгеле сильно боялась выходить замуж. Целыми днями до самой свадьбы лила горькие слезы. А тут еще и выясняется, что жених – хасид, из тех, кому деревенские жители на улице смотрят вслед и, цокая языком, почти с восторгом произносят: «Мешигер...» Бедная невеста чуть с ума не сошла от шока. Ее родители тревожно переговаривались с матерью и отчимом жениха: «Нехорошо получается... Такая свадьба, такие гости, а невеста плачет, как на похоронах, только потому, что страшится сына вашего».
      Ночью Ицхак доказал ей, что бояться его не стоит. Вел он себя с Фейгеле так нежно и трепетно, как можно себя вести только с царицей. Много потом еще было сказочных ночей, но самой сладкой была эта, первая. 
      Раскрасневшаяся, изнемогшая от любви Фейгеле все равно продолжала плакать. Как правило, все дочери Сиона чрезвычайно слезливы. «Но моя жена не должна плакать», - подумал Ицхак и прибегнул к самому верному средству. Рассказчик был он превосходный, и вот уже через десять минут Фейгеле с совершенно сухими глазами и приоткрытым от волнения ртом жадно внимала невероятным историям о его юности, проведенной в дальних плаваниях. 
      - Как много пережил ты, сумасшедший хасид, - сказала она, когда он кончил. – Это все или ты имеешь еще что-то рассказать мне?
      - Я имею рассказать тебе столько, что на всю жизнь хватит, - ответил Ицхак. – Но не торопи меня. Отчего снова слезы ты льешь, глупая женщина?
      - Я радуюсь, что именно ты, такой сластолюбивый и интересный – мой муж. Ночи мне было достаточно, чтобы понять тебя.
      - Ночь только началась, а фонтан твоих слез не иссякает. Позволь мне вином и любовью освежить твои силы. 
      Жена бросила на него лукавый взгляд блестящих глаз цвета изумруда и со смехом попросила яблок.
      - Или яблоки, или ничего. Как ты справишься?
      - Плохо ты меня еще знаешь, женщина, - промолвил Ицхак. Укрыв нагую Фейгеле одеялом, он быстро оделся и вышел из дома. Вернулся совсем скоро, прижимая к груди свою шляпу.
      - Ицхак, ты Бога не боишься? – хохочет Фейгеле. – Хасид, а с непокрытой головой ходишь!
      - Представь себе, да, - невозмутимо отвечает Ицхак, ложась с ней рядом и касаясь губами ее белоснежной шеи. На укрытые одеялом колени Фейгеле кладет он свою шляпу, наполненную маленькими румяными яблочками. Хранят они в себе свежесть природы, свежесть этой томной блаженной ночи. 
      - Где ты нашел весной яблоки?
      - Я и посреди зимы винограда достану. И все для тебя, жена моя.
      - Не боюсь я никого, 
      Кроме Бога одного...  
      Сладко и больно вспоминать, как радовались все остальные хасиды, когда их любимец Ицхак привел в общину свою юную жену. А через два года Фейгеле гордо сообщила мужу, что в ней бьются три сердца. Жена пожилого хасида Гедальи, принявшая на своем долгом веку немало родов, заверила молодую чету в том, что непременно будет двойня. Известие это заставило Ицхака стать немного посмирнее и посолиднее. Но былая эксцентричность время от времени давала о себе знать, и тогда он отправлялся на прогулку посреди ночи. Идя по темной улице, он радостно молился во весь голос, и мелодичная молитва его песней разносилась по спящей деревне.
      В одну из таких ночей особенно загулялся Ицхак. Уж очень красива была Луна. На нее хотелось смотреть и смотреть... Хасид был без ума от природы; часами мог наблюдать за дикими животными или даже облаками. Словно любопытный ребенок, взирал он на мир с радостным удивлением. Отчасти за это Фейгеле так полюбила его.
      Только ближе к трем он сумел наконец оторвать от ночного светила зачарованный взгляд. Пора домой. Завтра ждет его новый день, наполненный Божьей благодатью. Как радостно будет прожить и его!
      Улыбаясь, Ицхак устремился домой. Далеко же он ушел... Но, Боже, что это за огромное алое зарево полыхает на горизонте, там, где кучкой жались друг к другу маленькие дома хасидов?!
      - Гевальт, горим! – в ужасе закричал Ицхак и сломя голову помчался в сторону пожара. Буквально за ним из всех домов выходили разбуженные евреи, терли руками заспанные глаза и расспрашивали не менее сонных соседей, что ж там все-таки случилось; те, кто более или менее успел проснуться, тащили ведра с водой. Но дома хасидов за чудовищно короткое время занялись полностью – бедные люди оказались захваченными огнем врасплох и даже не успели выйти. Сердце замерло в груди Ицхака, когда он услышал душераздирающие крики своих друзей и близких, сгорающих заживо. Неужели поздно уже что-либо предпринять?
      - Фейгеле, Фейгеле, где ты? – позвал Ицхак, но она не откликалась. Он подбежал к их дому... О, погибель! Фейгеле, рыдая, мечется от окна к окну, и волосы ее пылают, и одежда... Увидев мужа, с немой мольбой тянет она к нему руки, но сверху падает горящая балка, придавив несчастную женщину своим весом... Плевать, что дверь в огне! Позабыв страх, Ицхак кидается в самое пекло. Спасет он Фейгеле! Ну не может она погибнуть! Фейгеле должна жить!
      - Куда ты, безумец, сгоришь ведь! – Голда Шпан, жена кантора, с неожиданной для такой маленькой пухлой женщины силой оттаскивает Ицхака от дома, от умирающей Фейгеле...
      - Не боюсь я никого,
      Кроме Бога одного...
      Пожар только к утру удалось потушить. Погорели не только хасиды – таинственные злоумышленники спалили дотла и синагогу.
      Ицхак, причитая, сжался в дрожащий комок на усыпанной пеплом земле. Деревенские жители с болью в глазах переглядывались, но подойти и утешить овдовевшего хасида никто не решался. Где найти слова, которые могут залечить такую глубокую рану в сердце?
      Кантор Хаим Шпан, тогда еще зрелый мужчина в полном расцвете своих сорока пяти, уехал в Кройторск на прошлой неделе во вторник. Сегодня пятница, и в полдень он возвращается в родной Халешен. Он понял, что случилась беда, еще до того, как кто-то из деревенских жителей открыл рот – страх и скорбь читались на их простодушных, открытых лицах.
      - Вот и ты, слава Богу, - обеспокоенно сказала Голда, встретив мужа на пороге. – А у нас тут такое горе... Сгорела синагога наша, так что ты остался без работы. Но это еще ничего. Самое страшное, что погорели бедные хасиды.
      - Надеюсь, никто не погиб?
      - Если бы, Хаим, если бы!.. Все хасиды сгорели, вместе с женами и детьми – пожар разгорелся так быстро, а вся деревня спала... Мы уверены, что это поджог намеренный был. Уцелел только бедный Ицхак Цудечкис, но какой ценой! Потерял жену, а она ведь двойню ждала.
      Хаим задумчиво пригладил аккуратную черную бороду и с грустью сказал:
      - Воистину, это ужасно. Жаль, что эти свиньи, эти нелюди скрылись, и мы не можем их справедливо наказать... Ничего, отольются им еще наши слезы! Где Ицхак?
      - Он, сердешный, все еще у дома своего, прямо на куче пепла корчится, истерика его бьет. Никак в себя прийти не может. А идти-то ему теперичка некуда – и крыши над головой у парня не осталось... Хаим!
      - Знаю, Голда-сердце, знаю... Давай дадим ему приют. Где живут трое, найдется и для четвертого место.
      С кантором и его женой жил еще и рано осиротевший племянник Голды, Шмуэль – замкнутый, угрюмый ребенок, предпочитавший общество птиц и зверей людскому. Из-за какого-то увечья, полученного в детстве, он не мог бегать, а при ходьбе приволакивал левую ногу, за что халешенские дети ему проходу не давали и жестоко дразнили. Поэтому на улицу он редко выходил. Либо дома сидел, либо в лесу целыми днями пропадал.  
      - Не боюсь я никого,
      Кроме Бога одного...
      Ицхак долго отнекивался:
      - Нет, реб Хаим, спасибо... Зачем вам мои проблемы на себя взваливать?
      - Ицхак, не упрямьтесь! Я не могу допустить, чтобы страдал такой хороший человек. Ну где вот вы, например, ночь проведете?
      - Я не знаю, - плача, ответил Ицхак. – Мне все равно.  
      - Если так уж все равно, идемте к нам, - уговаривал Хаим. – У вас в целом мире никого не осталось. Но есть мы. И мы заменим вам семью.  
      - Я не только без семьи, но еще и без веры остался! Погиб ребе Рувим, мой наставник, а это значит, что я теперь навеки сбился с праведного пути! Кто теперь покажет мне, в чем я прав, а в чем ошибаюсь?
      - Попробуйте сами отыскать дорогу, - пожал плечами Хаим. – Этим я всю жизнь занимаюсь, а чем вы меня хуже, скажите на милость? Не много ли вы возлагаете на ребе Рувима? Я знаю, что вам, хасидам, присуще наделять своих цадиков божественными чертами. Но не забывайте – цадики, как бы мудры они ни были, остаются такими же людьми, как и вы. Только сам Бог может ответить на наши главные вопросы.  
      - Все во мне кричит: «Вы не правы!» - сказал Ицхак. – Но спорить с вами я не собираюсь. Ведь верим мы в одного и того же Бога, разве нет? Вы просто не знаете, каково это – быть хасидом. Меня три раза арестовывали по клеветническим доносам тех, кто мнит себя «серьезными иудеями».
      - Я от души вам сочувствую. Давайте прекратим этот разговор – пусть каждый останется при своем мнении. И позвольте-таки снова предложить вам приют.
      - Я никогда не смогу вас отблагодарить!
      - Ицхак, этого, по-моему, от вас никто и не требует.
      И Ицхак в конце концов согласился пожить у Шпанов. О чем, к слову, ни разу не пожалела ни та, ни другая сторона. Только с Шмуэлем не сразу добрые отношения сложились. Мальчик откровенно невзлюбил нового жильца. Ицхак же с самого первого дня всячески пытался наладить с ним дружбу.
      - Не боюсь я никого,
      Кроме Бога одного...
      - ...Комната всего одна у нас, хоть и просторная, - говорил Хаим, показывая дом Ицхаку. – Ежели вам уединиться понадобится – мало ли когда захочется тишины и одиночества! – можно посидеть и в сенях. В сенях же и спать будете, если не возражаете. Я бы вам место у окошка определил, да вот Шмулику оно нужнее – едва солнце выглянет, он уж и встает... Шмулик, это племянник наш. Вон он сидит, за печкой, - махнул рукой кантор, не глядя. Ицхак обернулся и увидел невысокого худенького мальчика с бледным круглым лицом, на котором ярко выделялись мрачные свинцово-серые глаза и густые черные брови. Его взъерошенные волосы густыми волнистыми прядями выбивались из-под ермолки, неряшливо обрамляя лицо. Хасид дружелюбно улыбнулся ему:
      - Мир тебе! Почему ты не в хедере? Белый день на дворе...
      - У меня вопрос встречный, - зло процедил мальчик. – Почему вы суете нос не в свое дело, реб Как-вас-там?!
      - Шмулик! – одернул его Хаим.
      - Чего? – Шмуэль тяжело поднялся с табурета, опираясь о печь. С острой жалостью Ицхак отметил, что левой ногой мальчик плохо владел – она была чуть-чуть длиннее правой и почти не сгибалась.
      - Послушай, Шмулик, - начал Хаим, укоризненно качая головой. – Во-первых, реб Ицхак старше тебя на целых восемь лет, поэтому изволь вести себя с ним уважительно. Во-вторых, он теперь живет с нами, а значит – является членом нашей семьи.
      - А в семье должен быть мир. – Ицхак протянул Шмуэлю руку. – Давай не будем ругаться, хорошо? Я уверен, паренек ты славный, и мы непременно подружимся...
      - Заведите свою семью и в ней мир поддерживайте! – огрызнулся тот. – И вашей дружбы из жалости мне не надо!
      - Шмулик, не груби реб Ицхаку! – прикрикнула на него Голда.
      - «Шмулик, не груби реб Ицхаку!» - ехидно передразнил Шмуэль, мастерски копируя высокий голос тетки. – А пусть не напрашивается на грубость! Пусть в жизнь мою не лезет! Какое ему дело до моего посещения хедера?!
      Хасиду было больно и обидно слышать все это и чувствовать на себе ненавидящий взгляд Шмуэля. Ведь человек он был кроткий, неконфликтный и больше всего на свете ненавидел ссоры... 
      - Прости, я больше не побеспокою тебя, - мягко сказал он, отвернувшись. – Ты прав, это твои дела.
      - Ицхак, давайте выйдем. – Хаим кивнул на дверь. – Я хотел вас попросить, - продолжил он уже на улице. – чтоб вы не обижались на Шмулика. Такой уж он есть, с причудами. Никого не чтит, всех дичится. Конечно, розги хорошей он заслуживает, но сироток ведь наказывать нельзя, да я бы и не смог ребенка бить, если честно – и так его жизнь наказала... А про хедер вы с ним вообще не заговаривайте. Не ходит он в хедер, я сам его обучаю... Поначалу он ходил, но после того, как в очередной раз вернулся избитый, с расквашенным носом и весь в слезах, забрал я его. Дети наши пока еще не научились сострадать чужому несчастью.
      - Не беспокойтесь, реб Хаим, - попросил Ицхак. – Я найду с ним общий язык...
      Искать пришлось долго. Шмуэль избегал находиться с ним в одной комнате; если Ицхак заговаривал с ним, он либо огрызался, либо игнорировал его. По секрету Голда рассказала хасиду, что есть одна слабость у Шмуэля – он страшный сладкоежка. Теперь каждый раз, отправляясь на рынок, Ицхак не возвращался домой без пары пряников или горстки конфет. Но у мальчика большая сила воли оказалась. Хоть и с видимой неохотой, он все же резко отказывался от заманчивого угощения, ядовито добавляя:
      - Ешьте сами. Вы такой худой, а у нас пол весь в трещинах... 
      От Ицхака не укрылось и то, что Шмуэль боялся выходить на улицу. Гулял он только ранним утром, когда весь Халешен еще спал. Но однажды вечером Голда послала его с поручением к семейству Рабиновичей.
      - Шмулик, будь добр, отнеси им рыбку! – сказала она, протягивая сердито скривившему губы племяннику блюдо с еще горячей фаршированной рыбой. От нее исходил дивный аромат приправ. – Рецепт-то свой я им и под страхом смерти не выдам, но пусть хотя бы попробуют – лишить их этого удовольствия было бы жестоко!
      - Тетя Голделе, они аж через две улицы от нас живут... – простонал Шмуэль. – Ну почему я?!
      - Тебе что, лень пройти две улицы ради родной тетки? – Голда предприняла попытку причесать непослушные волосы мальчика, но он увернулся. – Стой, холера, спокойно! Для тебя старалась, между прочим! Денег, что Рабиновичи дадут за рыбу, хватит на новые туфли для тебя, а то старые совсем прохудились...
      - Я могу еще год в них проходить, тетя!
      - Голда, оставьте его. Я отнесу рыбу, - предложил Ицхак. Шмуэль сразу встрепенулся:
      - Нет уж, сидите себе, а я сам пойду! – Выхватив у тетки блюдо, он покинул дом так быстро, как только мог. Женщина только усмехнулась и всплеснула руками:
      - Ну что за вредный мальчишка...
      Прошел час, два часа, а Шмуэль все не возвращался. И взрослые забеспокоились. 
      - Кабы не случилось с ним чего, - промолвил Хаим. – Пойду искать его...
      - Позвольте, я схожу, - попросил Ицхак, чье сердце сжалось от тревоги. Он обулся, взял шляпу и вышел. На улице совсем уже стемнело – осенью ночь приходит раньше, так что хасиду почти на ощупь пришлось искать дорогу до Рабиновичей. Впрочем, долгими его поиски не были – уже через улицу он разглядел в полумраке семерых мальчишек лет двенадцати – четырнадцати, которые кого-то окружили и награждали немилосердными побоями и обидными прозвищами.
      - Тебе кто позволил по улице нашей ходить?!
      - Вот тебе, курица колченогая! Будешь знать, как на нашу землю лезть!
      - Будь я таким уродом, я бы дома сидел!
      - А я бы сразу утопился!
      - Уродов здесь семеро... – услышал тут Ицхак дрожащий от плача и злости голос Шмуэля. – Но меня среди них нет...
      - Вы слышали, ребята?! Слышали, что эта хромая тварь говорит про людей? 
      - Может, я и хромой, зато не слепой! – закричал мальчик. – И способен отличить, где твари, а где люди!
      - Молчи, а то костей не соберешь! – Самый старший из обидчиков толкнул Шмуэля, так, что тот упал, и ударил ногой прямо в живот, за ним и остальные... Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не вмешался подоспевший Ицхак:
      - Что здесь происходит, хотелось бы мне знать?!
      - Простите, но это наши проблемы, - нагло откликнулся один из них. – Идите своей дорогой!
      - А ну молчать! – гаркнул хасид, и мальчишки от неожиданности едва не сели на землю. – Да, хороши, нечего сказать, - с сарказмом продолжил он. – Настоящие герои. Семеро на одного! Ошеломительная храбрость! А бить лежачего – за это вообще каждому орден полагается!  
      - Но он по нашей улице ходил... – промямлил старший.
      - По вашей улице? Так это вы ее строили? Это вы Халешен основали? Простите, не признал таких важных персон! – Рассерженный Ицхак отвесил им издевательский поклон. – Вот что. Если хоть еще раз вы обидите или его, или кого-нибудь другого – обо всем узнают ваши отцы. И, будьте уверены, вас так высекут, что год сидеть не сможете, поняли?!
      - Поняли, поняли... – сглотнув, прошептали незадачливые «владельцы улицы».  
      - Можете идти. Но я за вами буду присматривать! – пригрозил Ицхак. Мальчишки не стали дожидаться повторного предложения и разбрелись по домам. Шмуэль все еще лежал на земле, закрыв окровавленное лицо руками; худенькие плечи его дергались от рыданий. 
      - Не плачь, они ушли. – Хасид легонько потормошил его.
      - И кто просил вас опять соваться со своим носом? – Безутешно всхлипывая, Шмуэль сел. – Теперь они со злости на вас мне вообще житья не дадут... Зачем вы вмешались, реб Ицхак?! Может, мне б повезло, и они бы случайно жизни меня лишили... Все равно не нужна она мне такая...  
      - Побойся Бога, что ты говоришь! Ты подумал, что будет с твоими дядей и тетей, если тебя не станет?!  
      - Им только легче будет – обуза с плеч упадет! – крикнул Шмуэль. В ответ он получил легкую, но все же ощутимую пощечину от Ицхака.
      - Вы чего?!
      - Это тебе за то, что ты так плохо думаешь о себе и об этих людях, - ответил хасид, своим платком вытирая зареванное лицо мальчика. – Пойми, ты не можешь всю жизнь прятаться дома. Ты не урод, не дикий зверь, не враг народа. Ты такой же, как все. Ты сам должен поверить в это. А дети бьют тебя не со зла, а по глупости. Подрастут, поумнеют – сами прощения попросят... Ты и сам постарайся быть немного подружелюбнее. Твоя вечно насупленная рожица мало у кого может вызвать добрые чувства.
      - Не могу я улыбаться кому ни попадя! Вообще не могу улыбаться! Вам-то легко рассуждать, вы, поди, и горя в жизни не познали!
      - Шмулик, Шмулик... – С печальной улыбкой Ицхак покачал головой. – Пару месяцев назад я потерял и родителей, и беременную жену, и всех друзей, и дом... Казалось бы, для чего жить? Но жизнь-то идет. Не спрашивает. Неизвестно, кто я буду, где я буду, с кем я буду через двадцать лет. А наложить на себя руки в любой момент можно. Так не лучше ли еще немножко подождать и одарить теплом тех, кто в нем нуждается?
      - Так вы... Так вы из тех хасидов... – пристыженно забормотал мальчик, неловко коснувшись его рукава. – Жена беременная... Господи, горе какое! Что ж вы сразу-то не сказали?
      - А что бы это изменило? – сдвинул брови Ицхак.
      - Я б вам не дерзил, - с детской прямотой ответил Шмуэль.
      - А если б я тебе о своем горе не рассказал, ты бы еще тридцать лет мне дерзил?
      - Своими бесконечными вопросами вы мне уже печенку проели... Реб Ицхак, ну что вам от меня нужно?!
      - Мира хочу в доме, чудо ты лесное!  
      - Ах, отстаньте... – вяло бросил Шмуэль. Встав, он побрел в сторону дома. Ицхак шел чуть позади него и больше уж не заговаривал.
      А ночью проснулся он от неизвестно откуда взявшейся музыки. Точнее, играла флейта – Ицхак сразу определил, хотя всего лишь раз в жизни слышал флейту. Это точно не Хаим. Во-первых, он давно спит, во-вторых, на флейте он не играл – только на виолончели и чуть-чуть на скрипке. Спать хотелось невыносимо, но музыка была такой чудесной! Хасид поневоле заслушался, привстав в постели. А потом пробудилось любопытство, вынуждавшее его выйти-таки из сеней на крыльцо – звук доносился оттуда. Каково же было его удивление, когда он увидел, что загадочным ночным флейтистом оказался не кто иной, как Шмуэль! 
      Увидев хасида, мальчик прервал игру и довольно благосклонно сказал:
      - Это я вам... Обычно в лес ухожу, но сегодня для вас решил исполнить...
      - Спасибо, мне очень понравилось, - поблагодарил Ицхак, присев рядом с ним на крыльцо. – А кто тебя научил?
      - Никто. Я сам научился пару лет назад. Мама моя часто играла, когда жива была. Я просто вспомнил, как она это делала.
      - Сыграй еще что-нибудь, пожалуйста!
      Пожав плечами, Шмуэль снова поднес флейту к губам. На сей раз он играл уже не так безупречно – возможно, из-за волнения – и сделал несколько ошибок. Но Ицхак слушал его не одергивая. И когда Шмуэль закончил, он не хвалил его, не ругал, а сказал просто:
      - Шмулик, ты сокровище. Хамил бы поменьше, цены б тебе не было.
      Неприветливое лицо Шмуэля просияло улыбкой, став даже симпатичным. Усмехаясь, Ицхак потрепал его по упрямой косматой голове и пошел спать. До него все еще доносились звуки флейты, но теперь Шмуэль играл нечто мирное и убаюкивающее. 
      Впервые с ночи гибели жены Ицхак спал без кошмаров. 
      Хоть и не удалось ему изменить характер Шмуэля, в его лице все же со временем приобрел он преданного и любящего друга на всю жизнь. 
      - Не боюсь я никого,
      Кроме Бога одного...
      Так сразу и не упомнить все, что было... 
      Жениться во второй раз хасид отказался и в знак своего горя сбрил бороду, что в то время для благочестивого иудея было едва ли не равносильно переодеванию в женское платье. На странного еврея – в хасидской одежде, в шляпе, и пейсы у висков курчавятся, все как полагается, но с лицом гладким, как тарелка – деревенские жители поначалу с опаской косились. Не лазутчик ли он от врагов иудеев? Не перешел ли в чужую веру, позволявшую этакие вольности? Но потом попривыкли. Ицхака в Халешене хорошо знали, и репутация у него устроилась недурная. Но настороженность по отношению к нему глубоко поселилась в сердцах особо религиозных халешенцев. 
      Синагогу отстроили, но Хаим так и не вернулся к работе кантора, хотя его звали. Почему – он сам не мог объяснить. Говорил только, что в новой синагоге его душе чего-то не хватает. Теперь он занимался тем, что делал на заказ переводы русских книг и прочую мелкую работу, связанную с письменностью и каллиграфией. Ицхак выращивал на продажу виноград, а Шмуэль лечил домашний скот. Тем и жили. 
      Через два года Хаим взял на обучение двух братьев, Шимона и Аарона Рабиновичей. Что это были за оболтусы, врагам бы нашим таких детей! Шимон вечно ходит по улице чучелом – чулки сползают, кафтан наизнанку, одна штанина выше другой, а ермолка непостижимым образом держится на самом боку головы. Аарон же выглядел вполне прилично, даже шикарно, что и помогло ему обесчестить с дюжину девушек из приличных семей. Позор их бедным родителям! Последней каплей стало исключение Аарона из хедера. Как усердно твердил учитель – за лень и неуспеваемость. Но в деревне, посмеиваясь, из уст в уста передавали настоящую версию: учитель застал свою жену с Аароном при весьма интригующих обстоятельствах.
      Прикладывая ко рту ладонь, чтобы спрятать неуместную улыбку, Хаим Шпан зашел на следующий после этого громкого события день к пребывающим в шоке Рабиновичам и предложил:
      - Я могу доучить Аарона за смешные деньги. И вам хорошо, и мне не обидно.
      - Почему сразу нет? – переглянувшись, согласились родители. В этот момент в дверном проеме появилась косматая голова Шимона:
      - Кто собирается домучить Арошку? За что?
      - Доучить, мальчик, - кусая губы и дрожа от беззвучного смеха, ответил Хаим. – Кстати, ты сапоги перепутал. Правый надел на левую ногу, левый – на правую...
      - Да? – искренне огорчился Шимон. – То-то я думаю: отчего сапоги вдруг тесные стали, весною только куплены...
      - Реб Х-хаим, - взволнованно заикаясь, начал отец семейства. – Мне неудобно вам докучать... Но, может, и старшенького, Шимончика, на обучение возьмете? Мы заплатим вдвое больше.
      - Но его ведь не выгнали из хедера.
      - Ну д-да... Но вы человек умный, всесторонне развитый... Научите его хоть чему-нибудь! – Рабинович-старший смотрел на бывшего кантора глазами больной собаки. И он, сдавшись, в тот же день забрал обоих братьев из родительского дома.
      Когда у Хаима спрашивали, осуждает ли он родителей Шимона и Аарона за то, что они так легко и радостно расстались с детьми, он всегда отвечал: нет, их можно понять. Конечно, если ваш сын такое чудовище, как Аарон, необходимо иметь просто ангельское терпение, чтобы его воспитывать. Но за Шимона Хаиму было обидно. Он знал, что Рабиновичи стеснялись старшего сына-неряхи перед знакомыми. Кое-кому даже говорили, что у них всего один сын, Аарон. Поэтому он не мог не пристыдить их. «Каков бы Шимон ни был, он ваш ребенок!» - сказал он перед уходом. Рабиновичи сильно смутились, но менять что-либо было уже поздно.
      Аарон поначалу вел себя из рук вон плохо: грубил своему новому наставнику и остальным домочадцам, отлынивал от учебы, каждый день пытался сбежать. Никакие увещевания и просьбы не действовали. На вторую неделю он поколотил Шмуэля. 
      - Хаим, чего ты с ним миндальничаешь? – раздосадованно спросил тогда Ицхак. – Пятнадцать лет парню, женить пора, а ни малейших зачатков разума и совести!
      - А что я могу сделать? – горестно отозвался Хаим. – Подождем, может, образумится... 
      Аарон не спешил образумиться. Еще через неделю он от скуки разгромил виноградник Ицхака, и терпение того лопнуло окончательно. Хасид обломил лозу подлиннее и с удовольствием опробовал ее на спине Аарона. С тех пор парня словно подменили. Он начал прилежно учиться, перестал хамить старшим и волочиться за каждой юбкой. А Ицхака стал почитать так, как в свое время тот почитал ребе Рувима. 
      С Шимоном же проблем не возникало. Трудолюбивый, отзывчивый и благоразумный, он с легкостью осваивал все науки. В качестве поощрения за успехи Хаим хотел обучить братьев игре на виолончели, но слуха не было ни у Шимона, ни у Аарона. Зато были в телах их проворство и сила, благодаря чему удалось бывшему кантору открыть в них другой талант. Уже через год в искусстве танца смогли они превзойти учителя.  
      В родительский дом братья так и не вернулись. Там их никто не ждал.
      - Не боюсь я никого, 
      Кроме Бога одного...
      Еще через пару лет к их большой и дружной семье прибавилась Этля Каро, пухленькая беленькая девочка лет семи, уже обладающая сильным, красивым голосом. К Хаиму ее привел отец, нынешний кантор.
      - Нельзя такому дару пропадать, - говорил он. – Голосок ее пока еще сыроват. А вы, я уверен, сможете дать ей больше, чем три десятка городских учителей музыки. 
      Хаим был потрясен голосом девчушки. Но согласился он не поэтому. На платьице Этли насчитывалось заплат как минимум пятнадцать. А впалые щеки и живот ее отца ясно говорили о том, что их хозяин повидал немало голодных суббот.
      - Я ее беру, - сказал Хаим, пожав кантору руку. – И денег не надо, договорились? Я уважаю ваш талант. 
      - Но вас шесть человек, а дом ваш такой маленький...
      - В тесноте, да не в обиде. Зато какие люди подобрались! Если мои переводы больше никому не понадобятся, я легко могу организовать клезмерский ансамбль. Как же получилось, что нет в деревне нашей ни единого клезмера?
      - Вы будете первым, - ответил кантор и с благодарностью откланялся. 
      Клезмерами Хаим и его домочадцы стали не сразу... 
      Одним весенним вечером Ицхак сидел на крыльце. Настроение было никудышное – снова печальная память о Фейгеле завладела его мыслями... Хасид пытался сыграть что-нибудь веселое, чтобы отвлечься, но скрипка его горько плакала... Словно издеваясь над ним, кошка забралась на подоконник и орала во всю глотку, перекрывая мелодию.
      На крыльцо вышел Хаим, дымя папиросой. В руках он держал листок бумаги.
      - Мешает, пакостница? – кивнул он на кошку.
      - Поет, - усмехнулся Ицхак. – Не иначе, в канторы готовится. Почему бы тебе ее не обучить?
      - Ну тебя, Цахи... Послушай меня, пожалуйста. Сегодня ночью ни с того ни с сего вещицу эту сочинил, - сказал Хаим и стал вслух читать стихотворение, написанное на листке. В нем говорилось о непредсказуемости человеческой судьбы; оно было довольно грустным и глубокомысленным... Ицхак попросту обомлел. В жизни прочитал он много стихов, нескольких поэтов знал лично, но такую волшебную красоту, такие чудесные строки слышал впервые... В каждом слове – дыхание, жизнь, слезы...
      - Как ты его находишь? – спросил бывший кантор, закончив.
      Рука Ицхака сама потянулась за скрипкой.
      - Ты постой, Хаим, никуда не уходи. – Сначала хасид извлек из инструмента пару душераздирающих трелей, потом звуки стали складываться в нечто более упорядоченное, и наконец из-под смычка полилась довольно симпатичная мелодия. Хаим с удивлением и восторгом внимал ей. 
      - Что это за песня, Цахи? Я такой не помню.
      - Это твоя песня! Твоя первая песня! Хаим, ты – талантище, самородок! 
      - Ты подобрал мелодию к моим стихам?..
      - Именно! Заклинаю тебя – не бросай это дело. Если будут возникать еще стихи – записывай их, а уж мелодию сочинить для меня проще простого. Кто знает, может, благодаря твоему дару мы без куска хлеба никогда не останемся...
     ...Хаим с тех пор сочинил много песен, веселых и грустных – сотен пять, одна лучше другой. И вечерами они играли их на улице дуэтом с Ицхаком – скрипка и виолончель. Послушать их собирались толпы народу. Вскоре, заинтересовавшись, к хасиду и бывшему кантору примкнул и Шмуэль со своей флейтой; а позже и подросшая Этля своим замечательным голосом придала песням Хаима новое, лучшее звучание. Но именно когда Шимон и Аарон как-то раз шутки ради внесли свою лепту – исполнили залихватский танец прямо посреди улицы, впервые в адрес Хаима и его домочадцев прозвучало слово «клезмеры».  
      Их стали приглашать на свадьбы и прочие праздники; деньги, хоть и скромные, в доме их не переводились – как и предсказывал Ицхак. Клезмерство стало основным ремеслом всех шестерых. С появлением в семье Двойры, Мойше и Берл-Янкла в ансамбле постепенно возникли вторая скрипка, веселая, и еще два танцора, но случилось это гораздо позже... А пока что халешенцы рыдают вместе со скрипкой Ицхака, Шмуэль превосходно копирует человеческие голоса и птичье пение, Этля раскрывает все новые и новые грани своего роскошного голоса, а Шимон и Аарон учатся игре на кларнете у давнего друга Хаима, польского клезмера-кларнетиста Эли Квятека, что приехал погостить на пару недель, да остался на полгода...  
      - Не боюсь я никого, 
      Кроме Бога одного...
      Прошло семь лет с тех пор, как Ицхак поселился у Шпанов. Голда готовилась вот-вот одарить мужа наследником. Хаим был на седьмом небе от счастья – он мечтал о детях всю жизнь! Все поздравляли его. Ицхак тоже ликовал, но где-то в глубине души засело ощущение мрачной обреченности. Живы еще были воспоминания о том, как сам он радовался предстоящему прибавлению в семье, и чем это кончилось... Ицхак гнал от себя дурные мысли, молился с двойным усердием, но по ночам его не переставали мучить кошмары.  
      Увы, они оправдались. Родив здоровую, красивую девочку, Голда заболела и через четыре дня преставилась. Помочь ей так и не смогли.
      Хаим внешне держался бодро, но Ицхак знал, как тяжело на самом деле он переживает смерть любимой жены. Теперь оба они – вдовцы. Оба так и не женились во второй раз... Единственным утешением в горе была маленькая дочка Хаима, ясноглазая, любопытная и необыкновенно смышленая. Девочку назвали Двойрой в честь покойной сестры Голды, Двойры Ривкинд, которую та очень любила.
      - С одной стороны, так жаль Голду, что сердце разрывается, - жаловался другу Хаим. – И в то же время я счастлив тому, что у меня есть доченька... Что я чувствую на самом деле – непонятно... 
      - Ребе Рувим учил, что Бог присутствует везде, даже в самых обыденных вещах. И ничто не может считаться абсолютным злом. Это только непонятное нам, простым людям, проявление божественного. – ответил на это Ицхак.
      - Хочется тебе нагрубить, да не виноват ты, что тебе так вскружили голову, – проворчал бывший кантор. – Человек ты хороший, глупый просто.
      - Не боюсь я никого,
      Кроме Бога одного...
      Господи, а если я и вправду ошибаюсь?
      Лето тогда выдалось жаркое, сухое, неурожайное. То тут, то там вспыхивали пожары. Чуть не погорел однажды и сам Хаим – огонь на его крышу перекинулся с соседского дома, загоревшегося первым. Крышу потушили быстро, а вот соседей, юную чету Кравец, спасти не удалось. Сиротой остался их двухлетний сын, Мойше – умный, ласковый ребенок, с чьего милого личика не сходила простодушная улыбка. Шмуэль успел вынести его из горящего дома за миг до того, как тот рухнул.
      - Берем Мойше к себе, - заявил Хаим, украдкой промокнув платком выступившие слезы. – Жених моей Двойрке будет.
      Как в воду глядел... 
      - Не боюсь я никого,
      Кроме Бога одного...
      Простонав что-то невразумительное, во сне заворочался Берл-Янкл. Ицхак вздрогнул, прервал песню и очнулся от воспоминаний. Поглядел на часы – еще только полвторого. Через полчаса надо разбудить Шмуэля, чтобы за костром следил он. 
      Ицхак зажег папиросу и продолжил:
      - Не боюсь я никого...
      Как же там дальше, Господи?!
      А с Берл-Янклом связана вообще некрасивая история. Назвав Ицхака глупым, Хаим был так прав... «Но я еще и трусливый», - с тоской подумал Ицхак.
      За четыре года до рождения Двойры в канун праздника Пурим остановилась у них на недельку погостить родственница Рабиновичей, молоденькая зеленоглазая девушка. Ей было всего семнадцать. Звали ее Тайбл. 
      Увидев ее впервые, Ицхак долго не мог отвести взгляда от ее лица, волос, глаз. Непонятно, почему, но внешне Тайбл была попросту копией бедной Фейгеле! Что ж, люди бывают похожи друг на друга, но чтобы настолько... 
      Ицхак заговорил с ней, и оказалось, что не настолько уж она и схожа с Фейгеле. В отличие от его покойной жены, бесхитростной, совсем простой женщины, Тайбл обладала, что называется, мужским мозгом – рациональный разум, безукоризненная логика суждений, но зато смешливый и взбалмошный характер, как у него самого в ранней юности – только он спасал юнгу среди всех тягот и невзгод, связанных с морской жизнью. Ицхаку было приятно побеседовать с грамотным, образованным человеком. Даже если закрыть глаза на то, что это женщина... Они проговорили весь вечер. Гуляли вместе и изъяснялись всю эту неделю, до самого Пурима. Тайбл очень нравилась Ицхаку – и как собеседник, и как женщина (в чем он боялся себе признаться). Жалко, что после праздника она уезжает... В том, что пути их больше никогда не пересекутся, хасид был уверен. Пусть и дальше вся деревня потешается над его «обетом безбрачия» - он не предаст память о жене! ...но Тайбл такая милая! Миниатюрная – макушка ее заканчивалась там, где у Ицхака начиналось плечо; рыженькая, улыбчивая, а зеленые глазки такие мечтательные... Хорошенькая, как игрушечка! И одинокая, совсем одинокая, определил Ицхак каким-то сверхъестественным чутьем. Речь ее была грамотной, но в половине слов она неправильно ставила ударения, из чего хасид сделал вывод: она много читает, а с людьми почти не общается. Когда он это понял, то стал еще теплее относиться к ней.  
      Неделя быстро пролетела. Вот и Пурим, веселый праздник. Но Ицхаку было тоскливо. Завтра Тайбл уедет домой, а он так и не решил: предлагать ей продолжить общение или нет... 
      В праздник Пурим, как известно, пить не то что можно – нужно! Домочадцы за вином толковали о своем, мало обращая на них внимания. Захватив полную бутылку, Ицхак предложил гостье прогуляться. 
      На улице разговор их свернул в религиозное русло. У старого дуба на пригорке Тайбл спросила, что он думает о трудах Шнеура Залмана. Ицхак обрадовался такому повороту беседы и пустился в долгие рассуждения. Тайбл превосходно умела слушать. Ни разу она его не перебила. Только время от времени подливала вина и ему, и себе. Но бутылка постепенно опустела; и вместе с тем поскуднел словарный запас собеседников. Помолчав, Ицхак заплетающимся языком сказал:
      - Вы замужем? Если нет, то почему?
      - Потому что вы, мужчины, считаете дикостью умных женщин, – ответила Тайбл, придвинувшись к нему поближе. – Но знаете, что скажу вам... Сами вы дикость. 
      - Это как понимать?..
      - Есть в вас необузданность какая-то... Даже в речах ваших... Вы – леопард с сердцем тигра... Вы – конь с сердцем быка...
      - Вы хоть сами понимаете, что говорите?..
      - Нет, не понимаю. А вы?
      - Тем более... Что вы вообще подразумеваете словами вашими?.. Чего хотите?..
      - Да мужчина вы в самом деле, или притворяетесь?.. Вас я хочу... Прямо здесь и прямо сейчас... Иначе – никогда... Ну чего же вы ждете, Ицхак? Глаза ваши меня не обманывают...
      - Я был пьян, Боже, так пьян... – Ицхак помотал головой, чтобы отогнать ненужные воспоминания. Прямо на том пригорке с жадностью овладел он коварной Тайбл...
      Наутро она бесследно исчезла. 
      - Даже не попрощалась, – ворчал Хаим. – Куда так было торопиться? Могла бы погостить еще недельку. 
      Ицхак стыдливо молчал и боялся кому бы то ни было в глаза взглянуть. К счастью, его друзья ни о чем не догадывались... Бедная Фейгеле, он ее жестоко предал... И Бога предал! Всем известно, как хасиды относятся к внебрачным связям. Ицхак и сам их резко осуждал. Но все же согрешил... Еще пару лет после того злосчастного Пурима он спать не мог по ночам – угрызения совести мучили его, тяжесть вины камнем легла на его сердце. 
      И мысли о Тайбл не оставляли его.
      Она напомнила о себе, когда Двойре исполнился годик... 
      Тайбл снова приехала в гости, и не одна, а с маленьким сынишкой, Берл-Янклом. Рыженький кудрявый мальчик лет четырех испуганно жался к матери, с настороженным любопытством разглядывая незнакомых людей большими темно-карими глазами.
      - Какая прелесть! – умилился Шимон – он обожал детей. – Что ж ты, Тайбка, замуж вышла?
      Та угрюмо молчала, низко повесив голову.
      - Обесчестили?! – ахнул сердобольный парень. – Кто?!
      - Не знаю, - буркнула девушка. Хаим успокаивающе положил руку на ее плечо:
      - Тайбеню, милочка, не думайте, что мы теперь хуже будем к вам относиться. Разные беды случаются с людьми, но разве они всегда в том повинны? Заходите же в дом, только-только горячая хала подоспела... 
      Ицхак с трудом нашел в себе силы подойти и поздороваться:
      - Мир вам...
      - И вам мир, Ицхак, - ледяным тоном ответила Тайбл, отвернувшись. Тут Ицхак поймал взгляд Хаима. В черных глазах старшего друга светился молчаливый упрек. Хасида прошиб холодный пот: «Догадался?..»
      - Цахи, можно тебя на минуточку? – сухо сказал Хаим. – Это касается винограда.
      Говорить он, естественно, стал о другом:
      - Ну, не ожидал от тебя, Ицхак, не ожидал... Такое беспутному Арошке простительно, но ты?.. Я думал, ты серьезный и высоконравственный человек!
      - Ты о чем? – жалобно спросил Ицхак.
      - Думаешь, я таки слепой, да? Господи, Ицхак! Ее мальчишка – вылитый ты! У него твои волосы, твои глаза, твои черты лица! И когда ты только успел?
      - В ночь на Пурим пять лет назад... Хаим, мы столько выпили! Она соблазнила меня... Я просто потерял голову...
      - Тебе хоть стыдно?!
      - Шутишь? Да я до сих пор простить себя не могу... Бедная Тайбл... Что же делать?..
      - Что делать? Я скажу тебе, что делать. Прямо сейчас ты пойдешь свататься к Тайбл.
      - Но... как же Фейгеле?
      - А ты думал о Фейгеле, когда блудил с Тайбл?
      - Реб Хаим! – завопила Этля, подбежав к ним. – Тетя Тайбл куда-то подевалась! А Берл-Янкла оставила! Он плачет и зовет ее, что ему сказать? 
      - Люди, люди, человеки! – воскликнул Хаим, сердито зыркнув на друга. – Проблемы у них, ну так дети чем виноваты? Мы не вернем ей Берла. Что ж это за мать, которая оставляет своего ребенка малознакомым людям?! Ицхак, иди уйми дите свое, ревет ведь белугой...
      Пожав плечами, хасид подошел к плачущему Берл-Янклу. Тот, увидев его, заплакал еще сильнее и попятился прочь – мальчика испугал внушительный рост Ицхака и... его очки.
      - Мама, где ты? Забери меня, мамочка! Я их боюсь!..
      - Но я вовсе не страшный, - добродушно улыбнулся Ицхак, и, наклонившись, положил руку мальчику на плечо. – Утри слезки и пойдем в дом. Халы горяченькой хочешь?
      Берл поколебался. 
      - А мама когда придет? Она меня что, больше не любит? 
      - Любит, любит! Она, наверное, завтра вернется. Или... послезавтра. Не знаю точно, когда, но вернется обязательно. У мамы дела, понимаешь? 
      Мальчик задумчиво кивнул, серьезными карими глазенками разглядывая Ицхака. Этот ужасный большой человек в полосатом халате вместо кафтана кажется не таким уж и ужасным...
      - Давай мне руку, Береле, и пошли наконец обедать.  
      - Не боюсь я никого...
      Ну совершенно никого... Разве что себя...
      Горестно вздохнув, Ицхак оглянулся на дремлющего Берл-Янкла. 
      Он никогда не позволял себе думать об этом парне как о сыне. Ему казалось: стоит только признать Берла, и этим он окончательно предаст память о Фейгеле. Берл был Ицхаку вроде сына. Он сам воспитывал парня, выслушивал все его жалобы, делился с ним последним куском хлеба, всегда был готов помочь советом. Он молча терпел все шутки Берла, даже самые жестокие. И на скрипке его играть научил он. 
      Хаим не осуждал выбранную Ицхаком позицию, но и не одобрял ее. Остальные же попросту не обратили внимание на сходство – ну мало ли есть на свете рыжих и кареглазых! 
      «Как больно даже думать об этом! Тринадцать лет он рос на моих глазах, разговаривал, смеялся, плакал, молился со мной – и не знал, что разговаривает, смеется, плачет и молится с родным отцом! Теперь он калека. Он разучился смеяться. Он как никогда нуждается в отце. Почему невинная душа должна страдать только из-за того, что я – трус?
      А Тайбл? Все во мне перевернула эта женщина. Милая, лукавая и такая одинокая... Моя Ева. Не я овладел ею в ту ночь – она овладела мной и сбежала, прихватив с собой мое сердце. Фейгеле, прости меня... Я предатель, я знаю это. Но вот уже восемнадцать лет не могу забыть Тайбл... Я пишу ей письма каждую неделю, но так и не дождался ответа ни на одно из них. И все равно пишу... Вдруг в один прекрасный день я получу ответ? Сколько всего писем я ей написал?..»
      Ицхак не знает, но я-то знаю и скажу вам: в нынешнем году, в восьмой день лета он отправил Тайбл тысячное по счету письмо... 
      Он привстал, чтобы подкинуть хвороста в костер. Ночь сегодня холодная, неприветливая...
      Так как там?..
      - Не боюсь я никого,
      Кроме...
      - Ицхак, это вы? – прервал его низкий женский голос.
      - Тайбл! – ошеломленно вскрикнул он. Войдя в круг света, женщина предостерегающе приложила палец к губам:
      - Тише. Ваши друзья спят?
      - Спят... Тайбл, я только что о вас думал! Как вы здесь оказались?
      - Я-то родилась и живу в Кобне, это вы как здесь оказались? Сосед мне сейчас сказал, что видел возле озера рыжего безбородого хасида и двух молодых мужчин. Я сразу почему-то решила, что это вы... 
      - Разбойники похитили наших друзей. Мы их ищем, - ответил Ицхак, подвигаясь и давая Тайбл место рядом с собой у костра. – У вас в Кобне есть какие-нибудь Хмельницкие? Граф с супругой, например?
      - В Кобне нет ни единого графа. Есть, правда, один Хмельницкий, но это просто купец.
      - Проклятье... – пробормотал Ицхак, обхватив руками голову. – Ну где же прячутся эти черти, язви их душу?!
      - Ицхак... – Тайбл коснулась его плеча. – Вы так изменились... Я вас только по голосу узнала. Он остался таким же красивым, как в молодости.
      - А вот вы, Тайбл, ничуть не изменились. Время пощадило вас.
      - Ошибаетесь. Вот тут у меня неспокойно... – Тайбл положила руку на грудь. – Меня совесть мучает за все злые вещи, что я сотворила с вами и... нашим сыном. Умоляю вас, скажите, жив ли Береле?
      Ицхак молча показал на спящего Берл-Янкла. Тайбл долго смотрела на сына; изумрудные глаза наполнились слезами.
      - Совсем взрослый... – прошептала она. – Он знает?
      - Нет, я ему не открывался. Не плачьте, Тайбл. И не держите на меня зла.
      - Зла?! О чем вы?! Ицхак, вы мне в душу запали с той самой недели...
      - А почему вы тогда сбежали? – перебил он ее.
      - Испугалась...
      - Что, я такой страшный?
      - Да... В смысле, нет. Помните, я сказала, что есть в вас необузданность... Вот она-то меня и напугала.
      - Это был не я, а выпитое мною вино.
      - Не говорите ерунды. Я в людях хорошо разбираюсь. Ицхак, вы интересный, эрудированный человек, отличный собеседник, но внутри вас прячется настоящий зверь...
      - Какой зверь? Заяц? А может, свинья? Других вариантов нет! Я мерзкое, трусливое создание! Я предал свою покойную жену, я поломал жизнь вам и бедному Береле! Я приношу людям одни только беды и несчастья! Хаим от меня ничего, кроме горя, не видел!
      - Неправда! В поломанной жизни Берла мы оба виноваты одинаково! Все прочее – Божий промысел! И вообще, говоря «зверь», я имела в виду совсем другое... Ицхак, вы плачете?
      - Нет! – захлебываясь сдавленными рыданиями, ответил хасид и спрятал лицо в ладонях.
      - Ицхак, ну что же вы? – уговаривала Тайбл, нерешительно гладя его по щеке. – Я вас расстроила? Хотите, я уйду?
      - Никуда вы не уйдете! Я вас не отпущу... Будьте здесь... – бессвязно бормотал Ицхак, так сдавив в объятиях хрупкую Тайбл, что ей трудно стало дышать. – Больше вы не сбежите от меня!..
      Его дыхание сливалось в единое целое с дыханием Тайбл, когда она медленно, точно во сне, произнесла:
      - Поцелуйте меня, сумасшедший хасид, я хочу вспомнить, как это было восемнадцать лет назад.
      «Она говорит совсем как Фейгеле... Или нет?.. Да какая разница!.. Я устал... Мне уже ничего не надо. Я хочу только эту женщину! Только ее! Хочу сделать ее своей женой, хочу, чтобы она родила мне детей, хочу состариться с ней! Или Тайбл, или никто... Моя, моя...»
      Так думал Ицхак, сокрушая ненасытным поцелуем ее нежные губы.

    * * *

      Хватит смотреть, хотелось закричать Двойре. Во дворе Аленка подметает, иди и смотри на нее, рыбья морда! А я бы хоть убралась спокойно!
      Граф вовсе никуда не спешит. В руке его серебряная рюмка; тускло сверкает она в свете керосиновой лампы. А рука трясется. Выпило его сиятельство за этот вечер больше, чем все наши мужчины в канун Пурима, с сарказмом думает Двойра и отжимает тряпку над ведром. Она отвернулась от Хмельницкого, но буквально чувствовала, как его масленые от пьянства глаза бесстыдно обшаривают взглядом ее тело. Тихонько выругавшись сквозь зубы, Двойра внушает себе, что никакого графа здесь нет, она одна и, следовательно, может без малейших волнений вымыть пол!
      - Эй, девка! – щелкнул вдруг пальцами Хмельницкий. – Сюда смотри! Долго тебе еще?  
      - Я тока що была начать, - сердито ответила Двойра, пытаясь оттереть пятно от пролитых чернил на паркете. – Я очим хотил ви были не мешать мене . 
      - Почему ты так странно говоришь, девка?
      Вот привязался! Двойра скрежетнула зубами, но ничего не ответила. Еще не хватало вести с ним дружескую беседу.
      - Моя супруга говорила, что ты – жидовка. Это так?
      - Не смил иметь шкажать слово «жидовка»... Я... как то?.. евр’ей .
      - Нет никакой разницы. – Хмельницкий поднялся из-за украшенного богатой резьбой письменного стола и нетвердым шагом стал приближаться к Двойре. – Брось тряпку, девка! Ночь еще впереди. За то, что дерзишь мне, велю тебя высечь... Если не ублажишь меня по-особому. Говорят же, что вы, жидовки, больно хороши в этом деле...
      - Не тр’огае мене !.. – беззвучно просипела Двойра, вжимаясь спиной в угол. Надо бежать, но уже не получится! Позор, какой позор! Если граф сейчас ее обесчестит, она просто не сможет с этим жить! И замуж выйти не сможет. Кому она будет нужна такая?.. 
      Водка придала Хмельницкому страшные, нечеловеческие силы. Во всяком случае, так показалось обмякшей от ужаса девочке. Руки, как и все остальное тело, отказывались подчиняться ей. Только когда граф, возложа Двойру на стол, стал грубо срывать с нее платье, голос проснулся, и она громко, отчаянно закричала. Кричала она и на ломаном русском, и на родном еврейском, звала на помощь во всю силу легких. Но кто же отважится перейти дорогу самому графу? Не Двойра первая, не она и последняя опозоренная на всю жизнь жертва пьяной похоти Хмельницкого...

    * * *

      Берл-Янкл неуклюже зажимал запястьями тлеющий окурок папиросы. Какое озеро спокойное...
      Ицхак? Ну кто бы мог подумать?
      «Ну и дела... – улыбается Берл-Янкл. Шагает вперед. – Что ж ты, свинья, молчал столько лет? Самое страшное, что мне тебя и упрекнуть не в чем. В роли человека, заменяющего мне отца, ты был просто великолепен. Зачем ты стал клезмером, папа? Такой актер пропал...»
      Берл-Янкл радостно, совсем по-детски, смеется. Вода в туфлях хлюпает.
      «Господь наш Бог, слышишь ли меня? В следующей жизни сотвори меня скрипичной струной, чтобы не было больше так больно и долго умирать...»  

    * * *

      - Возлюбленный мой, что так озадачило вас?
      - Берл-Янкл... Береле... Куда он подевался?.. Пять минут назад он спал вон там, возле тростника!

    0


    Ссылка на этот материал:


    • 0
    Общий балл: 0
    Проголосовало людей: 0


    Автор: Stempenu
    Категория: Проза
    Читали: 294 (Посмотреть кто)

    Размещено: 4 июня 2009 | Просмотров: 1315 | Комментариев: 1 |

    Комментарий 1 написал: svoboda1984 (5 июня 2009 15:22)
    /"Хасиды были все как на подбор – крупные, бравые мужчины с громовыми голосами и сердцами мягче воска"/ - просто отлично.
    /"Хасид был без ума от природы; часами мог наблюдать за дикими животными или даже облаками."/ - не очень удачно, точка с запятой тут лишнее (хотя это скорей всего опечатка), слово "даже" - лишнее.
    /"- Не боюсь я никого, Кроме бога одного..."/ - очень своеобразный разрыв между абзацами, но мне нравится, позволяет расслабиться и более глубоко вникнуть в текст.
    /"Рабинович-старший смотрел на бывшего кантора глазами больной собаки"/ - деёствительно классное сравнение, сразу представляешь себе эдакий трепещущий и просительный взгляд.
    Очень интересная и динамичная предыстория, динамично развита. Всё раскрыто без лишних намёков и описаний. Раскрыты возрастные изменения характера у героев. Просто ЭТАЛОН.
    Песонажей, конечно целая куча, возникают небольшие проблемы с их осознанием, так как очень живо рисуется характер и привычки каждого.
    Переходы незаметные, но настолько стремительные, что становится сложно разложить по полочкам все сюжетные тропы.
    /"предлагать ей продолжить общение или нет..."/ - неудачная фраза, мане кажется, можно б было просто: предлагать ли ей общение.
    Точек с запятыми в тексте подобного жанра вообще не должно быть, лучше заменить просто точками.
    Сравнение Тайбл "леопард с сердцем тигра" лишено всякого смысла - кошка с сердцем кошки. Сердце тигра лучше оставить, а вот леопарда заменить на другое 4-ногое хищное (а может нехищное).
    Вообще здорово написано. Персонажи получились оченб живыми, все без исключения. Но настоящий шедевр - это Ицхак, каждая нота его характера разыграна мягко и мелодично. По-мне Ицхак получился намного лучше и живее Двойры.

    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
     
     

     



    Все материалы, публикуемые на сайте, принадлежат их авторам. При копировании материалов с сайта, обязательна ссылка на копируемый материал!
    © 2009-2019 clubnps.ru - начинающие писатели любители. Стихи о любви, рассказы.