«    Апрель 2021    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
 





-- Материальная помощь сайту --

--Бонус |

Сейчас на сайте:
Пользователей: 0
Отсутствуют.

Роботов: 2
YandexGooglebot

Гостей: 16
Всех: 18

Сегодня День рождения:

  •     Pethen (19-го, 25 лет)
  •     something_good (19-го, 23 года)


  • В этом месяце празднуют (⇓)



    Последние ответы на форуме

    Флудилка Курилка 2232 Muze
    Стихи Мои стихи Кигель С.Б. 2574 Кигель
    Флудилка Поздравления 1787 Lusia
    Стихи моховые песенки 0 Зелёный-Мох
    Проза Галлерея портретов вымышленной династии (цикл иллюстрированных саг) 0 Зелёный-Мох
    Рисунки и фото Чёрно-Белые Галлюцинации с Древнего Марса 7 Зелёный-Мох
    Стихи ЖИЗНЬ... 1646 Lusia
    Флудилка Время колокольчиков 209 Моллинезия
    Обсуждение вопросов среди редакторов сайта Рабочие вопросы 596 Моллинезия
    Организационные вопросы Заявки на повышение 801 Евген

    Рекомендуйте нас:

    Стихи о любви. Клуб начинающих писателей



    Интересное в сети




     

     

    -= Клуб начинающих писателей и художников =-


     

    Забытый вкус зеленого чая

    Он выкурил последнюю сигарету около получаса назад и сейчас в нем постепенно начало зарождаться волнение, которое предательски усиливалось с каждой минутой, в движениях его стала проскальзывала легкая нервозность, он, ерзая на стуле, неустанно поглядывал на часы, висевшие над стойкой бара. Пять удивительно безвкусных сигарет выкурил он подряд, пока добрался до места встречи, первую дома на балконе, когда солнце, обогнув здание с фасада, выглянуло из-за крыши на задний двор, залило ряды голых клумб и изгнившие лавочки нежным золотистым светом, возвестив о том, что ему пора собираться. Измяв окурок в пепельнице, что стояла на подоконнике, он стал неспешно одеваться, напевая себе под нос мелодию, похожую на детскую считалочку; вторую мужчина закурил выйдя из подъезда, шел не торопясь, обходя редкие лужи стороной, сегодня ему хотелось пройтись пешком, тем более, что время позволяло. Редким вылазкам из квартиры он бывал несказанно рад, веских причин покидать свою обитель предоставлялось крайне мало, а сам себе таких подарков он старался не преподносить, предпочитая добровольное одиночество в кирпичных объятиях стен вынужденному одиночеству в толпе; как только пальцы ощутили легкий укол ото огня, он избавился от второго окурка и мгновенно подкурил третью сигарету, в этот момент, преодолевая очередной оживленный перекресток, мужчина подошел к невзрачному бедно-желтому зданию, в котором расположилась городская библиотека, и ощутил макушкой осеннюю прохладу, поежился, пытаясь спрятать большую часть шеи и головы за высоким воротником пальто, пожалел, что не надел при выходе шляпу и свернув за угол библиотеки, углубился во дворы, миновал пару детских площадок, дважды повернул налево, один раз направо, вышел к небольшому бледному скверу и побрел вдоль него, между скромно поблескивающим на солнце ржавым стареньким забором и не до конца демонтированными троллейбусными путями, в этот момент он уже подходил к месту встречи, докуривая пятую сигарету, окурок которой, извиваясь в воздухе полетел в направлении облезлых кустов, выпущенный ловким движение пальцев правой руки.

    Войдя в заведение, он занял свободный столик напротив входа, сел, развернув стул так, чтобы видеть всех входящих и выходящих из кафе. Прошло ровно сорок минут, с тех пор как он, сняв серое шерстяное пальто, повесил его на спинку соседнего стула, на краешек стола выложил из кармана небольшой сверток и попросил принести официанта зеленого чаю, сам же развалившись на стуле, придавив спиной его плетеную спинку, стал ждать, закинув ногу на ногу.

     На золоченом циферблате тонкие черные стрелки сообща выдавали без двадцати шесть вечера. Чай в заварнике горчил с каждой новой чашкой все сильнее. Мужчина попросил официанта подлить кипятку в заварник и принести стакан холодной воды, вновь взглянул на часы - сорок пять минут; сорок пять минут проведенных в неустанном изучении незнакомых, глуповатых, порой веселых, хмурых, равнодушных или задумчивых лиц, предстающих перед ним каждый раз, когда с легким шорохом отворялась дверь и розовый солнечный отблеск от ее стекол проползал по ровным коричневым стенам, размазывая себя словно сливочное масло по куску теплого хлеба, и каждый раз он едва заметно вздрагивал, когда двери с едва уловимым щелчком закрывались за спиной очередного посетителя.

    Придя заранее в кафе, мужчина предвидел всю тяжесть томительного ожидания, предвидел головную боль, волнение и страх, которые непременно станут мучить, терзать все его нутро, всю душу, каждый раз, когда двери кафе отворятся и в заведение ворвется городской шум и теплая, сонная неподвижность помещения разбавится уличной прохладой, и неспеша вошедшая внутрь девушка, окутанная шарфом и городской дымкой, в первое мгновение наверняка обнаружит в себе ее черты. В такие моменты он ожесточеннее начинал мять салфетку, которую непрестанно крутил в руках, и каждый раз в его зеленых глазах надежда сменялась тревогой и даже страхом; глаза его сужались, лицо каменело, он прикусывал нижнюю губу и словно задумывался о чем-то очень важном, глядя в пустоту, или словно старался вспомнить что-то далекое, почти исчезнувшее из памяти, что-то, что никак не удавалось отыскать в чертогах памяти. Он водружал истрепанную салфетку на гору других истрепанных салфеток, образовавшуюся на столе рядом с его чашкой, тяжело вздыхал и, чтобы несколько отвлечься, принимался разглядывать стол, окрашенный черной краской, примечая каждую царапинку, каждую трещинку на его поверхности, силясь вообразить, когда и кем она была здесь оставлена, чьей невозмутимой рукой; здесь внизу, на углу столешницы глубокая царапина, возможно она появилась благодаря какому-нибудь тучному господину, который, пытаясь выбраться из-за столика, зацепил угол пряжкой своего ремня, или же мальчуган, пришедший в кафе с матерью, чтобы полакомиться мороженым, пока мать не видит, ковырял столешницу ржавым гвоздем.

    После вчерашнего телефонного разговора, состоявшегося между ними, - который обязан был состояться рано или поздно, - мужчина разложил в своей голове поминутно весь сегодняшний день, каждое свое действие, каждое слово, каждый жест, все, вплоть до встречи с ней в этом самом кафе в шесть часов вечера, а дальше словно обрыв и мрачная, чернеющая пустота, в чреве которой сгинули все толковые мысли отвечающие за поведение в первые мгновения их встречи, в мгновения, когда они впервые за годичную разлуку встретятся и им непременно придется приветствовать друг друга; улыбнуться и подняться со стула как только она войдет в заведение или же, сохранив свою обычную печальную невозмутимость, остаться сидеть и просто сказать – «привет», пожав при этом долго ее руку, которую она непременно протянет навстречу его протянутой руке, лишь едва при этом наклониться в ее сторону, оторвавшись от спинки стула, он не знал, не знал, как поступить, не знал, что его ждет; прежней теплоты и откровенности от их разговора он не смел ожидать, прежних взглядов, жестов, слов, все будет по-новому, по-другому, неизвестность пугала его, он взял новую салфетку и начал накручивать ее на указательный палец.

    Он пришел заранее, чтобы в тишине за чашечкой зеленого чая, вообразить их встречу, спроецировать ее в своей голове, выстроить все так, чтобы не предстать перед ней в нелепом свете, неуклюжим и жалким, ему не хотелось предстать перед ней человеком, в котором не хватило жизненных сил для борьбы, для достижения цели, который оказался не способен приложить и малейших усилий для того, чтобы вырваться из затвердевшего кокона на белый свет, продолжив существовать в вакууме собственных мыслей, грез и самообмана.

    Не долго сомневаясь, он решил исключить, как способ приветствия, объятия, ему они казались неуместными настолько, насколько в принципе можно вообразить себе нелепость и вульгарность объятий в определенных условиях, они, скорее всего, вызвали бы неприятные, гнетущие чувства, как всплывший на поверхность озера в паре метрах от вашего пикника и поблескивающий на солнышке пунцовой спиной утопленник в самый разгар веселья, когда угли в мангале едва облизал огонь, а овощи для летнего салата еще не успели распаковать. Он не мог позволить случиться прикосновению ее волос со своим лицом, он боялся вновь ощутить ее запах, который изо всех сил старался стереть из своей памяти, как и номер ее телефона.

    Рукопожатие, он решил остановиться именно на рукопожатии, как на самом безобидном и приемлемом в их случае приветственном жесте, при этом холодность проявлять он отказался, решив подняться со стула к ней на встречу, улыбнуться по-доброму, но сдержанно, и первым протянуть ей свою руку.

    Отложив очередную смятую салфетку в кучку к остальным потрепанным салфеткам, налил в чашку свежего чая, отпил, едва коснувшись губами фарфора, вернул ее на стол слева от себя, взял со стола небольшой прямоугольный сверток, который принес с собой, - это был небольшой плоский предмет обернутый простым красным полиэтиленовым пакетом, - покрутил его в руках с задумчивым видом, словно припоминая, что находится в пакете, словно не он сам бережно сворачивал его сегодня утром, стараясь сделать так, чтобы обычный пакет выглядел не хуже подарочной обертки, покрутив сверток с минуту в руках, вернул его на стол справа от себя.

    Взглянул на часы, на мгновение закрыл глаза, вспоминая первый раз, когда он ощутил в своей ладони ее ручку, когда она впервые позволила прикоснуться к своей руке, ему хотелось воскресить в своей памяти тот момент, восстановить его почти посекундно, до мельчайших деталей, вплоть до запахов и звуков, которые сопровождали их, которые стали невольными свидетелями этого события.

    Ему нравилось держать ее за руку, нравилось чувствовать, что она держит его за руку и не просто так, а словно хранит его ладонь в своей руке, оберегает от всех напастей и тревог. Раньше, когда они вдвоем прогуливались по набережной и она увлеченно рассказывала ему обо всем, что ее волнует, о своих мечтах, планах, болтала без умолку, изредка заглядывая ему в глаза, чтобы убедиться во внимательном его отношении к ее рассказам, затем целовала его в губы, долго и жадно, улыбалась, отпрянув от его лица и просила купить ей сладкой ваты, в такие моменты, он ощущал себя нужным, любимым, счастливым, в моменты, когда она почти бежала, утягивая его за собой к тележке со сладкой ватой, их ладони непременно принадлежали друг другу; затем, все тем же днем, сидя на террасе кафе почти у самого берега моря, - где чайки, проносятся столь низко и стремительно над головами, что одиноким прохожим и влюбленным парочкам приходится придерживать свои головные уборы от посягательств когтистых лап, - они прятались от палящего солнца под высоким зонтом, и он всегда протягивал к ней руку спокойным, уверенным движение, зная, что даже, если закроет глаза и на ощупь продолжит движение, то через мгновение в его ладони окажется ее ладонь, и он обхватит ее своими худыми, вечно холодными пальцами, коснется ее руки в той самой части стола, где по обыкновению встречаются руки всех влюбленных людей, и через кожу ощутит ее тепло, ее сердце, ее душу. Обычно они молчали в такие моменты, молчали, глядя друг другу в глаза, изредка улыбаясь, пили зеленый чай, и он не курил, и был счастлив.

    Плотнее прикрыв глаза, с силой, словно тело его внезапно пронзила острая боль, мужчина, запрокинул голову чуть назад, и постарался представить в своем воображении их первый вечер в мельчайших подробностях, - вечер, когда ему хватило смелости, а ей свободы, чтобы их руки соединились, как две детали пазла, которые нашлись и картина наконец была собралась полностью.

    Он стоял в дверном проходе, уткнувшись в косяк плечом, долго, украдкой наблюдая за ее перемещениями по своей квартире, девушка непринужденно и словно сонно бродила вдоль книжных полок, часто останавливалась на несколько минут, привлеченная корешком одной из книг, название или автор которой показался ей знакомыми или любопытными, затем брала в руки приглянувшуюся книгу с осторожностью и нежностью, с какой некоторые родители принимают свое дитя из рук акушерки, внимательно изучив обложку, раскрывала ее медленно, с трепетом своими белыми, тонкими пальцами, с каким-то трогательным пиететом, едва дыша, словно страницы книги сделаны из тончайшего сусального золота, а не из древесины; продолжая следить за каждым движением ее рук, примечая для себя книги привлекшие ее внимание и радуясь, если в руках ее оказывалась одна из его любимых книг, он, под предлогом прохлады, которая потихоньку начинала властвовать в том октябре довольно рано и еще не начавшегося отопительного сезона, предложил ей переместиться поближе к работающему обогревателю, рядом с которым располагались друг на против друга два зеленых велюровых кресла. Девушка вежливо отказалась, но попросила еще чаю, протянув, улыбаясь, ему пустую чашку. Мужчина ушел на кухню, а, когда вернулся со свежим чаем, она сидела в одном из кресел и внимательно читала книгу. Немного помедлив, он приблизился к ней, подал чай и тихонько, словно боясь спугнуть ее, сел в кресло напротив.

    В тот вечер она предстала перед ним такой, какой он ее еще никогда не видел, не знал. Маша, Машенька, Мария, ее имя плясало в его голове, взрывалось, летало, металось в сознании, пробуждая детские воспоминания, в которых он, загруженный тремя рюкзаками, шел по колено в снегу, потел и тяжело дышал, а рядом с ним его одноклассница Аня вышагивала в своих красных сапогах и держала за крохотную ручку, облаченную в голубенькие варежки, хранившие в себе маленькие розовые холодные пальчики, свою младшую сестренку Машеньку. Аня без умолку рассказывала о том, как ее пьяный отец в новогоднюю ночь едва не сжег весь дом, пытаясь нарядить елку всеми возможными гирляндами, какие только смог отыскать, в порыве азарта стараясь превзойти по красоте все соседские елки. Машенька молчала, сосредоточившись на разглядывании своих валенок, под скорую поступь которых, снежок издавал волшебный хруст, гипнотизировавший ее, занимающий все ее внимание. Маша казалась ему очень спокойным, застенчивым и смышленым ребенком, никогда он не видел ее по-детски беснующейся, капризной и даже плачущей по вескому поводу или просто так, потому что хочется. Молчаливая, слишком серьезная шестилетняя девочка с вечно поджатой нижней губкой и умными глазками, которые почти никогда не блестели внутренней улыбкой, даже когда ему удавалась ее рассмешить по дороге в школу или обратно домой, когда он, дурачась, пытался произвести впечатление на ее старшую сестру, к которой питал в теплые мальчишеские чувства и влечение. Одноклассница Аня, девочка чей портфель он покорно носил наравне с собственным добрую половину школьной поры, дружба с которой осталась позади, в далеком детстве, - что, однако, не мешает ему хранить в своей груди тепло, которое порой оживает, когда хаос мыслей бросает его вдруг в школьные годы, - чья младшая сестра в тот вечер сидела в кресле напротив него, пила горячий чай и с восхищением, читающимся во взгляде, впивалась в поэтические строки сборника стихов Рембо и влекла все его естество одним только своим запахом, который сразил его моментально еще в прихожей, пока она снимала свою легкую белую курточку и вешала ее на вешалку, она возбуждала его как никто и никогда до нее.

    В стройной шатенке с глазами полными женского коварства, теплой мудрости и уверенности, граничащей с самоуверенностью, - которая позже ни раз заставляла его робеть как ребенка, - он никогда бы не узнал ту маленькую девочку в миниатюрных сереньких валенках и сереньком полушубке, которая семенила рядом со старшей сестрой по снегу крепко вцепившись своей крохотной ручкой в руку сестры.

    Мария хмурила носик во время чтения, но взгляд от книги не отрывала, даже, когда он принес ей чашку чая, жестом попросила оставить ее на ближней к ней книжной полке. Она сидела положив ногу на ногу от чего колени ее выглянули из-под вязаного гранатового цвета платья, он старался не смотреть на них, изучал собственные руки, но долго сосредотачиваться на них у него не было ни сил, ни желания, ему хотелось запомнить ее такой, - в своем кресле, у себя дома, читающей томик стихов, которому он до боли завидовал, ведь на его страницы ниспадали ее божественно святящиеся с карамельным отливом волосы, - так переливались запеченные яблочки, которые бабушка, вынув противень из печи, обильно поливала медом, - когда она ближе склонялась к книге во время чтения, она поправляла пряди, убирая их за уши, но они снова и снова стремились прильнуть к Рембо.

    «При моем первом знакомстве с Рембо, - он заговорил и был поражен неестественностью собственного голоса, таким робким и незнакомым он прозвучал в тишине, царившей в комнате во время ее чтения, слегка прокашлявшись, он продолжил, - при первом знакомстве с его стихами, я наткнулся на стихотворение «Ответ Нины», которое произвело на меня, в тот момент еще подростка, колоссальное впечатление. Я сразу же выучил его наизусть и даже повторял его зачем-то как молитву перед сном, настолько мне оно понравилось и поразило меня, - на мгновение он замолчал и прислушался, звук его собственного голоса пронесся в голове гулким эхом, - только непременно стоит читать его в переводе Витковского, ну или, конечно же, в оригинале». Мария взглянула на него, оторвавшись от книги, улыбнулась, он, смутившись ее улыбки, стал рыскать по всей комнате глазами, стараясь зацепиться хоть за какой-нибудь предмет, терпеть ее взгляд у него не хватало сил, он начинал паниковать и краснеть как юнец. «Оно есть в этой книге?» - спросила, не сводя с него свой мягкий взгляд. «Да, - оживился он, - на сто четырнадцатой странице, там еще уголочек немножко загнут, - оживился он и даже хотел было выхватить из ее рук книгу, чтобы поскорее найти стихотворение, но, опомнившись, успокоился и продолжил, - это стихотворение чудесно в своей поэтической непосредственности, глубоком бытовом романтизме, взгляде на влюбленность, чувства с двух полярных точек зрения, мужской и женской». Мария продолжала улыбаться, буравя его своим кинжальным взглядом. «Женя, - обратилась она к нему, - Аня мне рассказывала, что ты сочиняешь чудесные стихи, - он потупился, ожидая худшего, но этого оказалось не миновать, - ты мог бы прочесть мне их, ну хотя бы один?» - она умоляюще смотрела на него и взгляд ее преобразился, он больше не стеснял его, не пугал, а таинственным образом завораживал и притягивал. «Знаешь, я никому и никогда не читал своих стихов лично, - начал было он оправдываться, но, в тот момент ему, никогда не испытывающему потребность в декламации своих стихов, вдруг захотелось впервые в жизни прочесть их, прочесть именно ей, - но знаешь, хорошо, я прочту тебе, - он поднялся с кресла, подошел к одной из полок и извлек из ряда книг одну маленькую голубенькую книжицу, - это сборник стихов, -Женя стоял как вкопанный, держа книгу двумя руками, - в ней не только мои стихи, точнее моих здесь всего десять, это сборник современных поэтов нашего города». Евгений вернулся к креслу и сел еще осторожнее, еще медленнее, чем в прошлый раз. «Женя, если хочешь я могу сама их прочесть», - заметив его смущение сказала Мария и отложила в сторону томик Рембо. «Нет, нет, все хорошо. Я прочту сам», - он долго искал в содержании собственное имя, затем открыл нужную страницу, сел ровно, словно проглотил кол и принялся медленно читать собственное стихотворение, которое он несколько лет не вспоминал, не слышал, но каждая строка воскрешала в его памяти день его создания. В этот момент Женя не думал о стихе, не думал о том, что вспотел, а на лбу появилась испарина, что голос его дрожит, он думал о том, что не переживал столь сильно никогда в своей жизни, склонившись над книгой, почти уткнувшись в нее носом, он теменем ощущал на себе ее пристальный взгляд и молился о том, чтобы не сбиться в процессе, не запнуться. Окончив читать, он боялся оторвать глаз от страницы, руки его едва заметно тряслись, закрыв бесшумно книгу, Евгений положил ее на свои колени. «Это очень старый стих, я уже года три не писал стихов, какие-то они у меня все грустные получаются», - произнес после минутной паузы. «Он прекрасен», - шепотом произнесла Мария, и тогда он осмелился на нее взглянуть. Она сидела, откинувшись на спинку кресла, скрестив руки на груди и смотрела на него своими грустными, серыми глазами. Она сидела серьезная, даже слишком, от того, что спиной она облокотилась на спинку кресла, колени ее, обтянутые черным капроном, выдались вперед и блестели под действием искусственного света, как разлитая по поверхности океана нефть; они казались невероятно близки, Жене не потребовалось бы разгибать полностью руки, тянуться, чтобы прикоснуться к ним, погладить ее ноги своей трясущейся рукой. Он незаметно сглотнул слюну и подумал уже о том, чтобы встать и убрать сборник на место, как Мария молниеносным движением села, нагнувшись к нему, преодолела пространство разделяющее их, и поцеловала в губы, замерла, прильнув к нему, и оба они провели в таком положение неизвестно сколько времени; он первым вышел из волшебного оцепенения, с трудом отлипнув от ее губ, - «Знаешь, Маша, я не смел и мечтать, чтобы коснуться украдкой твоей руки, не говоря уже о поцелуе». «Спасибо за стих, Женечка, - прошептала она, коснувшись теплым дыханием его лица и еще раз поцеловала его в губы, сделав его короче, порывистее, - об одном тебя лишь попрошу, не кури перед тем, как встретиться со мной». «Мы с тобой еще встретимся?» - спросил Евгений недоверчивым тоном. «Конечно», - улыбнувшись ответила она и провела рукой по его волосам, на мгновение ему показалось, что от нее пахнет запеченными яблоками и медом.

    В кафе пахло корицей, молоком и свежим кофе, а еще какой-то выпечкой, бармен дважды предложил ему пирог, сначала яблочный, затем вишневый, но он оба раза отказался, говоря, что не голоден, попросил лишь в очередной, третий, раз обновить себе чай. Стрелки часов показывали десять минут седьмого вечера, Женя начинал нервничать сильнее и активнее ерзать по стулу, но звонить или писать Маше первым, проявляя несдержанность, не собирался. «Я выйду на пять минут и вернусь», - сказал он бармену, надел пальто, раздумывал на тем брать ли с собой сверток, но вышел без него. Солнце бесшумно валилось за крыши домов, окончив свои светлые дела, учтиво уступая место луне и ее подопечным - звездам. Сделалось прохладно, и мужчина вновь пожалел об оставленной дома шляпе и не повязанном шарфе. Крыши блестели рябиновым цветом, изо рта валил пар, а Женя мечтал, чтобы дым, безумно хотелось курить. Маша опаздывала уже на пятнадцать минут, и Евгений подумал о том, что она может вовсе не прийти; она знает, что он ее дождется, насколько бы она не опоздала, знает, что он сделает все как договорено, придет вовремя, и даже раньше, и будет молча ждать, попивая зеленый чай, об этом она тоже знает, он не меняет ни своих привычек, ни решений, ни принципов.

     Руки стали подмерзать, и он сунул их в карманы пальто, наткнулся на пачку сигарет и, отбросив все сомнения, вытащил сигарету и закурил. На душе у него сразу полегчало, он словно бы перестал теперь волноваться о предстоящей встрече, даже несмотря на то, что скорее запах никотина не останется не замеченным для Маши даже через стол, даже без объятий. Мысли его, до это пребывающие в тягостной неразберихе и хаосе, словно тараканы в темной комнате, после того как зажгли свет, разбежались по углам, заняли свои законные места и больше не донимали его своим безумным криком и ревом. Стоя на крыльце и докуривая сигарету, он улыбался, вспоминая их вчерашний разговор по телефону, ему не пришлось Марию уговаривать на встречу, он, конечно, переживал, что она откажется прийти или не сможет именно сегодня, не сможет и на следующей неделе, в следующем месяце, но голос ее, удивленный и спокойный, и даже веселый, обнадежил его с первых секунд; в ее голосе что-то изменилось, но он никак не мог уловить, что именно, Женя просто был счастлив в тот момент, ведь они не разговаривали с Марией целый год, и слышать ее смех, дыхание, спешную речь в телефоне было невероятно приятно, до боли в сердце. Он сказал, что им нужно встретиться, она не спросила для чего, просто дала свое согласие, договорились на вечер следующего дня и не без труда выбрали место. Маша с каким-то болезненным стремление тянулась ко всему новому, разнообразному, необычному, никогда не перечитывала уже знакомую ей книгу, - и Женю это удивляло и даже порой раздражало, ведь он считал, что понравившаяся книга, как и зеленый чай, при последующих использованиях раскрывается с новых, до этого неизведанных сторон, граней, приобретая неожиданные оттенки, затрагивающие иные, новые чувства, потаенные уголки души; так же ему постоянно приходилось доедать всю приготовленную накануне еду, она категорически отказывалась есть то, что они ели вчера, это же касалось всего вокруг, одежды, кино, спектаклей и мест, которые они посещали, заведения, в которых бывали, Мария почти силком тащила его в новые места, ресторанчики, кафе, больше трех раз они не ужинали в одном и том же заведении, не наслаждались чаем или мороженым в одном и том же кафе; ей все очень быстро надоедало и начинало казаться обыденным, привычным и не интересным, она постоянно меняла свои решения, была неспособна сосредоточиться на чем-то одном, бросала любое дело едва его начав, в общем, являлась полной ему противоположностью. Мария сказала, что недалеко от дома, где живет Аня, есть кафе, и раз уж завтра она собирается провести у Ани целый день, чтобы помочь той с организацией праздника для ее дочери, для своей племянницы, то вечером она смогла бы встретиться с ним в том самом кафе.

    Евгений не спал всю сегодняшнюю ночь, даже не ложился, не расправлял постель, лишь курил, сидя в кресле, и буравил белизну стен затуманенным взглядом. С точно таким же взглядом он стоял на крыльце и тушил окурок о стену, когда солнце упало целиком за горизонт, крыши домов почернели и знакомый голос совсем рядом с ним произнес:

    - Привет, Женя.

    В первое мгновение он Машу не узнал, сумерки, томительное ожидание, наполненное ее образом из прошлого, которое отложило свой отпечаток на настоящее. Прическа, первое на что он обратил внимание, но как не всматривался, не смог понять в чем именно произошли перемены, в длине ли, в цвете. Мария стояла возле ступеней и смотрела на него снизу вверх глазами, выражение которых, вся их сущность, внутренняя энергия и теплота, остались неизменными, часто он ловил на себе такой ее взгляд, и именно в такие моменты понимал, что он единственный и неповторимый, в его груди затеплилась надежда, он улыбнулся:

     - Привет, Машенька.

    Стояли молча, не шевелясь, замерев, и клубы пара из их ртов, вырываясь, растворялись в воздухе; город гудел и стонал словно раненый зверь, большой город просыпался с заходом солнца, срывал маску доброжелательности, обнажался, пугая приезжих гостей и возбуждая местных жителей. На Маше была легкая бежевая курточка с высоким дутым воротником и длинными рукавами из-под которых едва выглядывали кончики ее пальцев в коричневых замшевых перчатках, на ногах коричневые же башмаки, узкие джинсы, в которых точеная стройность ее ног бросалась в глаза с еще большей агрессивностью, за спиной неизменный рюкзачок, с которым она из-за удобства почти никогда не расставалась:

     - Знакомый рюкзак, - Женя улыбнулся и коротким, словно обрубленным, взмахом руки указал на рюкзак за ее спиной.

     - Конечно, - ответила Мария улыбкой на улыбку, - твой подарок, - она сняла его с плеч, - два года прошло, а он как новый, смотри.

    В правой руке он заметил у нее какой-то предмет и пришел в недоумение, прекрасно понимая, что это.

    - Это.., - он изменился в лице и даже словно бы разозлился, - ты начала курить? – слова застревали у него в горле и не хотели выходить.

    - А, да, - ничуть не смутившись Маша в воздухе потрясла маленький «айкос», - почти сразу как мы с тобой, ну…, расстались.

    - То есть, в этом я виноват? - Женя грустно улыбнулся и начал изучать невыдающийся городской пейзаж вдали, бросив взгляд над ее головой.

    - В том, что я начала курить нет ничьей вины. Ну может быть, если только моя, но никак не твоя, прекрати, - она вернула рюкзак на плечо, убрала «айкос» в карман куртки, - Ну, что, зайдем, - отогнала вечерний холод своей улыбкой, Женя, до сих пор неприятно удивленный и смущенный, открыл дверь кафе, позволяя Маше пройти внутрь.

    Их встретил уже знакомый ему коктейль из запахов корицы и кофе, монотонный шелест голосов посетителей кафе и теплый воздух, Женя подождал, когда Мария подойдет к столику, на который он указал рукой, и проследовал за ней. Она повесила на спинку стула рюкзак и начала снимать куртку, он остановился, чтобы ей помочь и неожиданно для нее, легким, уверенным движением избавил ее от куртки, повесил ее сверху на рюкзак.

    - Можно? – улыбнувшись, Маша, не дождавшись ответа, обвила его шею руками и крепко обняла, прижавшись к его груди.

     Женя почувствовал себя истуканом, у него не было сил, чтобы поднять руки и прижать Машу к себе еще крепче, вымолвил лишь:

    – …Ты что-то сделала со своей прической, никак не могу понять, что именно? - в груди его в этот момент все переворачивалось, клокотало, шипело, по причинам ему не ведомым, Мария обвила его шею руками, прижалась щекой к его щеке, - мечта вдруг ставшая явью, - но Женя думал лишь о том, что ее запах изменился, аромат ее волос, яблочный, медовый, пропал, исчез, она пахла собой и не собой одновременно, то ли он наконец-то смог забыть ее запах, забыть настолько, что не воскресить, то ли она изменилась вся, целиком, вплоть до аромата собственной кожи и волос.

    - Я, как и всегда хотела, обстригла их немного и окрасила в более холодный оттенок, состригла не так много как хотела изначально, но все же, - выпустив Евгения из своих объятий, Мария тронула свои волосы руками, слегка распушив их, - нравится?

    Женя не ответил сразу, отодвинув стул, помог ей сеть, сам присел напротив, на свое прежнее место, пальто повесив на вешалку в метре от столика.

    - Ты же знаешь, что тебе все идет, любой имидж.

    Когда они сели, Маша прекратила улыбаться, сидела мирно и спокойно, оглядываясь по сторонам.

    - Здесь мило, уютно, - руки ее покоились на коленях, к ним подошел официант за заказом, - здравствуйте, мне, пожалуйста, чашечку черного кофе с молоком, без сахара.

    - Кофе, с каких пор ты пьешь кофе? – его удивил ее выбор почти так же сильно, как и тот факт, что она начала курить.

    - Мне надоел зеленый чай, прости, - она дернула плечиком и развела руками, давая понять, что нет в этом ничего удивительного, что людям порой что-то надоедает, - и еще я хочу что-нибудь сладенькое, какие у вас есть пироженки?

    Женя смотрел на Машу, на ее улыбку, на улыбку официанта, на ее волосы, которые при искусственном освещении действительно казались холодными. Когда официант ушел, и они остались вдвоем, Евгений налил себе уже остывший и горький чай из чайничка в чашку и сказал то, что хотел сказать еще до прихода официанта:

    - Сними перчатки.

    Маша перестала улыбаться и не сводя с Жени своих печальных глаз, под столом сняла левую перчатку и положила ее на столик рядом с собой, затем, согнув правую руку в локте, левой рукой, начиная с большого пальца, медленно извлекла каждый пальчик и положила правую перчатку поверх левой; красивые тонкие пальцы, чистая, почти белоснежная кожа, маленькая квадратная родинка на мизинце правой руки почти у самого ногтя, на безымянном колечко с голубыми камешками.

    - Аня тебе все рассказала, - произнесла Мария и вновь сложила руки на коленях под столом, - она мне позвонила и сообщила об этом еще до того, как ты позвонил договориться о встрече.

    - Когда свадьба? - тихо спросил Женя и взял в руки свой небольшой сверток, покрутил его в курах и положил на колено, придавив его сверху ладонью.

    - В мае, еще не скоро, ждем, когда его отец вернется с рейса, не хотим жениться без него, - она говорила, не глядя на Женю, а он слушал, не отрывая взгляда от пола.

    - Почему он, Маш, почему, я никак не могу этого понять?

    - Он хороший, Женя, Дима надежный, я в нем уверена, и он меня любит, - Маша произнесла это быстро и четко, словно заученный заранее текст и посмотрела Жене прямо в глаза. Он издал смешок:

    - По-твоему я плохой и не надежный и в моей любви к тебе за все три года ты не удостоверилась, я правильно понимаю?

    - Женя, не начинай, прошу, снова ты все переводишь на себя, ты спросил почему он, я ответила, я не говорю, что кто-то из вас хуже или лучше, ты прекрасно знаешь как я к тебе относилась и отношусь, он просто другой, он ждал меня все это время…

    - И я тебя ждал и до сих пор жду, - его зеленые глаза блеснули при этих словах, Мария улыбнулась, но промолчала.

    - Ладно, - сказал он, - забыли, скажи лучше зачем ты закурила?

    - Не знаю, мне было грустно, одиноко, захотелось что-то изменить и изменить кардинально, не цвет маникюра, понимаешь, не прическу, не цвет волос, хотя и до них я добралась.

    - Но, Маш, «айкос», почему не сигареты?

    - Сначала я курила сигареты твоей марки, - она улыбнулась - я не смогла их курить, крепкие, вонючие, когда ими пахла твоя одежда, твоя квартира, мне нравилось, я скучала по этому запаху, наверное, хотела его вернуть, потому и закурила эту марку, все мои знакомые курят, одна я нет, в общем, даже и объяснить толком не могу, - сказала и вновь развела руки в стороны.

    - Все знакомые курят, так себе повод, Аня вот не курит, - парировал он.

    - Аня бросила, когда забеременела, это естественно.

    - Ну так, - и он запнулся на полуслове. Маша поняла, что он хотел сказать, и уже собиралась ему ответить, но официант принес ей кофе и пирожное.

    - Как твои стихи или уже роман? - спросила Маша, стараясь сменить тему, отломила кусочек пирожного вилкой, попробовала его и закрыла от наслаждения глаза, испачкав при этом верхнюю губу кремом, слизала языком и вопросительно посмотрела на него; Евгений словно бы и не расслышал вопроса, смотрел не отрываясь на то как она ест, на ее правую руку, которой она элегантно держит вилку, словно дирижер палочку, кладя в рот, губы которого как всегда чисты и без помады, - хоть что-то осталось от нее прежней, - очередной кусочек пирожного, глотает этот сладкий, почти невесомый комочек и он, танцуя, опускается все ниже и ниже. Он не мог оторвать взгляд от ее шеи. Ему казалось, что его губы до сих пор сохранили вкус ее кожи, он облизнул губы и Мария вывела его из оцепенения:

    - Ну так что, поэзия, проза?

    - Прости, я просто задумался, - он смутился, сел ровнее, - смотрел как ты ешь и вспомнил день, когда мы вместе готовили пирожные дома, дурачились, были все в муке, тесте, потом еще и в креме, - он улыбнулся, не своим произнесенным словам, а приятным, казалось бы, воспоминаниям, которые тем ни менее болью отозвались у него в груди. Она прекратила есть:

    - Да, я помню, конечно, и помню, что ты любил смотреть как я ем, особенно, если готовил сам.

    Женя улыбнулся вновь, и вновь опустил взгляд на свои колени:

    -  Поэзия, - очень тихо сказал он, развернул под столом свой сверток, изъял из пакета небольшую книжечку, - я не написал ни одного стиха, с тех самых пор, но все-равно решился издать сборник своих стихотворений, большинство из них тебе знакомы, но есть и старые, которые я тебе не показывал, вот, - и он протянул через стол томик своих стихов, Мария удивленно посмотрела на него, отложила вилку, и потянулась к книжечке, их руки встретили в центре стола, но не коснулись друг друга, он просто передал ей сборник, - я не написал ни единого стиха и скорее всего к поэзии никогда не вернусь, от сюда и название – «Мои первые последние стихи», данной книги три экземпляра, это последний, - произнес он и внимательно взглянул на Машу. Снова это чувство, когда она приняла книгу, она заворожена, словно околдована, сердце ее колотится все быстрее и быстрее, с огромным трепетом держит ее, изучает обложку, в ее руках его стихи, Маша приняла их, словно через стол он протянул ей свое горячее, бьющееся сердце.

    - Женя, - первое, что она сказала после минутного изучения книги, - я не знаю, что сказать, я ждала сборник твоих стихов, наверное, больше всего на свете, я люблю твои стихи, они настоящие, живые, пугающие в хорошем смысле, спасибо, - ему на мгновение показалось, что ее глаза заблестели ярче, может это было только его воображение, или свет в помещении сыграл свою роль, - но почему больше никаких стихов, прошу, не говори так!?

    - Мне кажется, что я не способен сказать в поэзии то, что мне хочется, сейчас я сосредоточился на прозе, пишу о дружбе мальчика из не благополучной семьи и бедного одинокого художника, я тебе рассказывал об этом, вот наконец-то взялся за реализацию этой идеи основательно.

    - Да, я помню, ты говорил, - Мария слегка развернулась, оказавшись к нему полу-боком и убрала книжечку в свой рюкзак, - а где другие два экземпляра?

    Он ответил не сразу, искренне наслаждаясь ее отношением к своим стихам, к этой маленькой, - как ему казалось, - бесполезной книжечки жалких, стишков. Он любовался каждым ее жестом, волнением волос, - цвет которых от чего-то сделался вдруг не таким холодным, - пряди ее волос плясали в воздухе при каждом движении, цеплялись за серьги, гладили ее лицо и лоб, лезли бесцеремонно в глаза, но сразу же бывали отогнаны за уши, несмотря на стрижку, длины их хватало, чтобы преспокойно лежать на ее плечах, вгрызаясь за мелкую петлю кофты.

    - Один экземпляр я отправил маме, а второй просто оставил на вокзале в книжном шкафу, пусть путешествует по стране в чемодане какого-нибудь любителя третьесортной поэзии, - Женя вышел из оцепенения и голос его звучал слабо, временами переходя в легкий шепот, сделав глоток холодного чая, он наконец произнес то ради чего просил ее о встрече, - не выходи за него. Он готовился сказать эти слова, репетировал их, и именно поэтому сейчас его сил хватило произнести их, не отводя взгляда от Машиных глаз, не моргая, не дергаясь и не совершая никаких суетных движений. Она же была готова услышать что-то подобное, - в глубине души даже надеялась на это, - и несмотря на то, что дала согласие на авантюрную, - как она считала, - встречу, ничего менять ни в своей, ни, уж тем более Жениной, жизни она не собиралась.

    После тяжелого расставания с Женей, Машин мир, который, как ей всегда казалось, выстроенный целиком и полностью на гармонии с собой, понимании себя, своих мыслей и желаний, на деле оказался лишь пустой рамкой, в которую забыли вставить цветастую фотографию счастливого существования; за все время, что они были вместе она привыкла жить в ритме, удобном Жене, в полностью организованном и отлаженном механизме, существующем в вакууме, в самом себе, выстроенном так, чтобы ему было удобно творить и ничто не ломало этот хрупкий, оберегаемый им от всех внешних посягательств мир, в котором с трудом, но все же отыскалось местечко для нее, и она отдавала все свои силы, всю себя, чтобы сохранить все как есть. В моменты творческого затишья, он полностью отдавался ей, и душой, и телом, ничто его не волновало в моменты их близости, их откровений, он принадлежал лишь ей одной, она это знала и ради этого готова была терпеть его холодность, сухость, молчаливость, его порой даже безразличие к ней. Маша пыталась максимально быть полезной и незаметной одновременно, ведь она верила в его талант, его гениальность, каждый новый его стих проходил сквозь нее словно пуля, разрывая грудь и сердце, заставляя ее верить в их счастливое семейное будущее и даже желать этого, но затем эйфория проходила, уступая место отнюдь не безоблачной реальности. Расставшись с Женей, Мария ощутила невероятную душевную выхолощенность, пустоту, в эти три года, отдав всю себя ему, она вдруг осознала, что ее собственная жизнь словно бы закончилась, стерта, симбиотический образ жизни негативно сказался на ней, она не представляла как дальше жить без постоянной заботы и поддержки со своей стороны; стараясь заполнить образовавшуюся пустоту, она меняла себя и все вокруг себя, лишь бы произведенные перемены внесли хоть какой-то смысл в ее жизнь, хоть какое-то значимое волнение в душе. Случайно или нет, через два месяца она встретила Дмитрия, мужчину от которого ушла к Жене, который, - по его словам, - не переставал любить ее даже после случившегося, со всех сторон положительный, правильный, надежный Дима, стал для нее настоящим глотком свежего воздуха, Мария вдруг осознала, что спокойствие, уверенность в завтрашнем дне, которые ей может дать Дима, ей и не хватало все это время, то, от чего она бежала раньше со всех ног не оглядываясь, оказалось неожиданным спасением.

    Несмотря на то, что Маша была готова к такому развитию событий, к Жениному вопросу, она не сразу нашлась, что ответить, внимательно изучая каменное лицо Евгения, его глаза, которые выдавали в тот момент всю боль, терзающую его душу от одной только мысли о том, что она дала согласие на брак с другим мужчиной:

    - Женя, - спокойно и тихо начала она, - так обычно обращаются к расплакавшемуся ребенку, которого пытаются мягкостью и нежностью голоса успокоить, - ты же прекрасно понимаешь, что это невозможно, сейчас у меня другая жизнь, новая, спокойная жизнь и я ей очень довольна и, не собираюсь менять что-то только потому, что ты этого хочешь, потому что ты не хочешь, чтобы я выходила за кого-то замуж.

    - Но ведь ты его не любишь, он тебе не нужен, не нужен был тогда и не нужен сейчас, ты не хочешь выходить за него замуж, - спокойный тон, который преобладал в его голосе внезапно исчез, Женя был возбужден и не замечал, как его голос практически превращается в крик, Мария озиралась по сторонам и поспешила его успокоить «шикнув» и совершив соответствующий жест, приложив указательный палец к своим губам.

    - Прошу тебя, не кричи, - попросила она, - ты не прав, он мне нужен и я ему нужна, я тебе была не нужна, точнее была не нужна, когда находилась рядом, ты, Женя, ты должен был звать меня замуж, тебе я должна была рожать детей, но ты слишком увяз в мире собственных грез, в мире, в котором ты один и никого больше не существует, мы не раз и не два обсуждали с тобой нашу дальнейшую жизнь, семью, но ты не создан для семьи, детей, ты бы просто пропал во всем этом, ты бы закончился как поэт, как прозаик, а я бы с тобой закончилась как женщина, как мать, жена, я выйду за Диму, Жень, и это не обсуждается, я хочу простого женского счастья и я понятия не имею чего хочешь ты, думаю, ты сам не знаешь чего хочешь, но точно не меня в роли своей жены, мы с тобой обсуждали это все и не раз, когда были вместе, а, когда расставались, многое друг другу наговорили, но я не совру и не ошибусь, если скажу, что оба мы в тот момент понимали, что нам будет лучше друг без друга, ты одиночка, я не сделала бы тебя счастливым и не была бы счастлива рядом с тобой, - голос ее срывался во время этой тирады, а на глазах выступили слезы, Маша незаметно для себя, как и Женя, перешла на крик, люди в кафе стали обращать на них внимание и укоризненно посматривать на их столик. Она отпила воды из его стакана:

    - Женя, мы делали друг друга несчастными в последние пару месяцев и дальше становилось бы только хуже, все свои неудачи и творческие кризисы ты бы связывал со мной, винился бы меня, а я бы чахла, понимаешь, старела бы и ждала, когда ты соизволишь взять меня в жены и начнешь хоть немного походить на обычного парня, на нормального человека, которого не опасно оставлять вдвоем с младенцем на пару часов.

    - Маш, да ты меня полюбила за все это, за странности, за моих тараканов в башке, которые делают меня таким какой я есть и позволяют творить то, от чего у тебя срывает крышу и мурашки бегут по коже, с каких пор то, что тебя привлекло во мне, стало для нас неразрешимой проблемой, препятствием, которое невозможно было решить сообща? - он недоуменно развел руки в стороны.

    - В тот момент, когда я устала, Жень, - вновь спокойно и тихо сказала Маша, - устала ждать перемен, ты хороший, ты очень хороший, но мы хотим жить с тобой разные жизни, смысл жизни мы видим в разных вещах, я была готова принять твой мир, но лишь на время, но ты не способен меняться, даже ради меня, в реальном мире у нас с тобой нет будущего.

    - Скажи, если бы я предложил тебе выйти за меня замуж, это что-то бы изменило тогда, - она отрицательно покачала головой, - выходи за меня замуж сейчас, брось его, ты ведь уже это делала, ничего нового, - он соскочил со стула и встал перед ней на одно колено, - ты сказала, что будь мы вместе и дальше, то нам становилось бы все хуже и хуже от этих отношений, я не верю в это, я хочу проверить это, убедиться, что это не так или принять поражение, но я хочу быть с тобой, ты мне нужна, не было и дня, чтобы я тебя не вспоминал за целый год, я знаю, я уверен, что ты вспоминала обо мне постоянно, хотела ко мне, хотела, чтобы я был рядом, обнимал тебя, целовал, я хочу, - он не успел договорить, Маша схватила его за руку и потянула вверх, вынудив его подняться на ноги.

    - Прекрати, - приказным шипящим шепотом сказала Маша ему и глаза ее полыхнули гневным огнем, - прекрати этот цирк, прекрати жить прошлым, я думала, что ты изменился, а ты все такой же эгоист и циник, да-да-да, я думала о тебе, мечтала о тебе, о встрече с тобой, но я изменилась, моя жизнь изменилась, я научилась жить без тебя, я научилась жить не только для кого-то, но и для себя, я выйду замуж за Диму, прости, прости, но не бывает так, чтобы все стало как было. Мария словно обессиленная рухнула на обратно на стул, взяла в руки правую перчатку и стала надевать ее, не поднимая на Женю глаз, он же стоял в полуметре от нее и губы его тряслись, он раскраснелся и сверху следил за тем, как в коричневой замше исчезли ее пальчики скрывшись уже верно навсегда с его глаз.

    - Я тебя понял, - Женя взял свое пальто, перекинул его через руку, оставил на столе деньги за заказ, остановился на мгновение, подумал и добавил, - прощай, Машенька, будь счастлива, я не буду обещать, но надеюсь, что больше никогда не ворвусь в твою жизнь словно варвар в мирную деревеньку и не учиню в ней хаос и погром, и не разнесу все к чертям, - он протянул свою руку, в которой через мгновение почувствовал прохладу замши, заглянул в омут Машиных бездонных глаз, которые, как и год назад, наполнились горячими слезами, - не плачь, родная, мы были друг у друга и это прекрасно, пока.

    Женя направился к выходу, голова его кружилась, а глаза застилала белая пелена, взявшись за дверную ручку он услышал, что Маша его окликнула:

    - Женя, я очень рада была тебя видеть и, - она замялась на мгновение, - спасибо за стихи, спасибо за все, я уверена, что ты станешь великим писателем, я буду внимательно искать в магазинах книги с твоей фамилией, если ты, конечно, не собираешься взять себе псевдоним.

    Женя ответил ей уставшей печальной улыбкой:

    - Нет, не собираюсь, - вышел на улицу, встреченный отрезвляющей прохладой вечернего города и закурил.

     


    +10


    Ссылка на этот материал:


    • 100
    Общий балл: 10
    Проголосовало людей: 1


    Автор: KripsZn
    Категория: Проза
    Читали: 34 (Посмотреть кто)

    Размещено: 5 марта 2021 | Просмотров: 57 | Комментариев: 3 |

    Комментарий 1 написал: Моллинезия (5 марта 2021 07:29)
    Кое-где есть опечатки или описки, или это мелкие недочёты для беттинга, но в общем, вы пишете прозу, как Лев Толстой.
    Речь художественная настолько, насколько она может быть художественной у поэта. Чувство меры, адекватность, всё на месте. Поздравляю!

    А победили вы на конкурсе или нет?)


    Комментарий 2 написал: KripsZn (5 марта 2021 11:47)
    Моллинезия,ой, спасибо вам огромное! Так приятно!) Не ожидал, что так быстро прочтут и уж тем более, что похвалят)
    Цитата: Моллинезия
    А победили вы на конкурсе или нет?)
    это не конкурс даже, курсы литературные, там раздавали задания творческие, можно было в стихах ответ держать, я решил в прозе, так как на курсах уклон в прозу больше. Мне там постоянно говорят, что я не поэт никакой, а прозаик)) И признаюсь честно, давненько я не получал столько удовольствия от творческого процесса как в момент написания данного рассказа, мне понравилось, может и приживется во мне прозаик)



    --------------------

    Комментарий 3 написал: Моллинезия (5 марта 2021 11:57)
    Полезные курсы выходит, раз так написали хорошо. Только я точно знаю, что никакой прозаик так не напишет прозу, как поэт. У вас же каждая строчка смачная. Вы и поэт и прозаик.

    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
     
     

     



    Все материалы, публикуемые на сайте, принадлежат их авторам. При копировании материалов с сайта, обязательна ссылка на копируемый материал!
    © 2009-2020 clubnps.ru - начинающие писатели любители. Стихи о любви, рассказы.