«    Февраль 2023    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
 





-- Материальная помощь сайту --

--Бонус |

Сейчас на сайте:
Пользователей: 0
Отсутствуют.

Роботов: 2
YandexGooglebot

Гостей: 9
Всех: 11

Сегодня День рождения:

  •     lika (02-го, 29 лет)


  • В этом месяце празднуют (⇓)



    Последние ответы на форуме

    Стихи Мои стихи Кигель С.Б. 2878 Кигель
    Флудилка Поздравления 1827 Lusia
    Флудилка Курилка 2279 Печальный шут
    Стихи ЖИЗНЬ... 1657 Lusia
    Стихи Гримёрка Персона_Фи 47 ФИШКА
    Флудилка Время колокольчиков 221 Muze
    Обсуждение вопросов среди редакторов сайта Рабочие вопросы 740 Моллинезия
    Стихи Сырая картошка 22 Мастер Картошка
    Стихи Когда не пишется... 52 Моллинезия
    Флудилка На кухне коммуналки 3073 Герман Бор

    Рекомендуйте нас:

    Стихи о любви. Клуб начинающих писателей



    Интересное в сети




     

     

    Я за мир в Украине

    -= Клуб начинающих писателей и художников =-


     

    Кирие Элейсон. Книга 7. Посмертно влюбленные. Эпизод 8

    Эпизод 8. 1710-й год с даты основания Рима, 43-й (а фактически 12-й) год правления базилевса Константина Седьмого Порфирогенета (апрель 956 года от Рождества Христова).

    Как пешка на шахматной доске порою проходит в ферзи, как бедному оруженосцу во время эпических битв иногда удается пленить короля, так и маленьким городам выпадает минутка славы, когда возле их невеликих стен и на глазах их неискушенных обитателей вершатся судьбы империй. Кто бы знал в мире сем о существовании голландской деревушки Ватерлоо, если бы подле нее великий Наполеон не разбил бы окончательно в прах всю свою блистательную карьеру? Кто еще, кроме их собственных жителей и ближайших соседей, слышал бы сейчас об английском Гастингсе, немецких Лютцене и Прейсиш-Эйлау, австрийском Аустерлице, русском Клушино, турецком Синопе, если бы не великие битвы, обессмертившие эти селения и многие из них превратившие в нарицательные имена грандиозного триумфа или тягчайшего позора?

    Маленький городок Террачина весной 956 года несколько дней позволил себе грезить подобной же славой. Пусть у его древних стен Синта Силлана и скалы Писко не произошло эпической баталии, тем не менее внимание всех итальянских сеньоров сейчас было приковано к городу, где нашел свою смерть святой Цезарий[1] . Пожалуй, со времен казни святого город не претерпевал подобных страстей, как сейчас, когда в его ветхом и не единожды разграбленном дворце, построенном еще Теодорихом Великим, обосновались благородные повелители государств Греческой Лангобардии и сам Верховный иерарх Вселенской Церкви, между прочим, де-юре светский хозяин города. В 872 году Террачина была любезно подарена папе Иоанну Восьмому византийцами, но за все прошедшее с тех пор время город только дважды имел счастье лицезреть своего сеньора. Первым город в 916 году посетил Иоанн Десятый, спешивший мечом и молитвой выжечь сарацинов из Гарильяно. Сорок лет спустя в Террачину пожаловал Иоанн Двенадцатый, и всякий житель города и окрестностей, в ком была хоть капля христианской веры, и/или любознательности, и/или корысти, посчитал долгом непременно запечатлеть в памяти своей лицо понтифика, на котором отчетливо виделось всем благословение Небес, а из уст слышалось проистечение Слова Господня.

    Именно Слово Создателя не допустило пролития христианской крови и смягчило сердце лангобардским князьям, остановившим свои дружины на подступах к Террачине и явившимся на поклон к Викарию Христа. Этой версии придерживались все, и это было единственным, что немного разбавляло и смягчало тревогу в сердце самого папы. Иоанн лихорадочно искал выход из тяжелой ситуации, в которую угодил ради устранения своего самого опасного соперника в Риме. Папа рисковал страшно, а помощи ждать было решительно не от кого, даже сполетцев ему пришлось отвести к мысу Цирцеи, уступая напору оппонентов. Но теперь ему предстояло отразить атаку иного рода. Алчность южных князей в те времена вошла уже в легенды, и теперь эти князья требовали от папы как возмещения затрат на военные хлопоты, так и вознаграждения себе как победителям.

    Их намерения были озвучены, едва сеньоры Капуи, Беневента, Неаполя, Салерно и Гаэты переступили порог древнего храма Юпитера Анксурского[2]. Именно здесь Иоанн-Октавиан назначил им аудиенцию, что не могло не вызвать удивления у всей папской свиты, предполагавшей, что папа примет строптивцев в храме Святого Цезария, что было бы логично, либо, на худой конец, во дворце Теодориха.

    Задолго до прибытия в храм договаривающихся сторон склоны горы Сант-Анджело заполнил многочисленный люд. Крики восхищения и умиления раздались при виде миловидного папы Иоанна, ловко взбиравшегося на белоснежном коне к старым аркам языческого храма. Следом за ним толпа приветствовала и лангобардских князей, впервые всем скопом пожаловавших в Террачину. Их имена все эти годы были на слуху постоянно, но у жителей окрестных земель упоминания о них всегда были связаны с какими-то беспокойными событиями, разворачивавшимися совсем рядом, но их напрямую, слава Богу, не трогавшими. Теперь же представлялась уникальная возможность увидеть их вместе и воочию убедиться в мужественности одних, щедрости вторых, уме третьих. Самые отчаянные оптимисты даже проводили аналогии между появлением столь многочисленных блестящих персонажей с легендой, которую сложили в этих краях сто лет тому назад. Тогда от разгула природной стихии укрылись под древним акведуком одновременно араб Абдалла, еврей Элинус, грек Понт и латинянин Салерн, основавшие впоследствии медицинскую школу в Салерно, первый, по сути, университет в Западной Европе, просуществовавший ни много ни мало тысячу лет. Теперь же от столь могущественных и не менее разношерстных сеньоров можно было ожидать похожих великих свершений. Так рассуждал собравшийся люд, очень близко к этим прогнозам были ожидания сполетской и римской знати, а посему папа Иоанн Двенадцатый в каменном зале храма оказался чуть ли не единственным, кто не выказал удивления, когда гости заговорили с позиции силы.

    Услышав требования князей, удивленно зашушукалось римско-сполетское окружение папы. Самые рассудительные немедленно сопоставили наглость гостей с исчезновением сенатора Кресченция, пропавшего накануне, и поспешили донести свои опасения до уха папы. Того выручил Теобальд Сполетский, отвлекший внимание всего собрания на себя. С лицом цвета перезревшего томата он запальчиво выкрикнул южанам:

    — Что я слышу? Сполето пришло сюда брать, а не отдавать!

    Ответом ему были змеиные улыбки, синхронно высветившиеся на лицах гостей. Папа жестом остановил разгорячившегося герцога Тео и поинтересовался:

    — Благородные мессеры, у вас есть готовые предложения?

    Те незамедлительно подозвали к себе асикритов, державших заготовленные заранее пергаменты, сверили цифры и по очереди огласили финансовые притязания. Набежало в общей сложности около ста тысяч солидов.

    — А вы? — обратился папа к Ландульфу Капуанскому, который до сего момента не озвучил собственные требования.

    — Капуя и Беневент требуют Террачину, — заявил герцог.

    Папа ушел в размышления. На сей раз он даже не одернул и не обратил внимания на новый взрыв ярости Теобальда Сполетского, пока тот, видя непонятную аморфность властителя Рима, не пообещал южанам, что будет в одиночку противостоять им, но не заплатит ни одного денария.

    — Вы поняли, мессер Тео, что вы будете противостоять им всем? Ни Салерно, ни Неаполь не являются нашими союзниками? — спросил Иоанн.

    — Конечно понял! — вскричал Тео. — Грязные иуды! Греческие еретики!

    — Мессер Теобальд! — дружно вскинулись все южные князья, а квадратноголовый Пандульф звонко обнажил меч.

    — Меч в ножны, мессер Пандульф! Вы разговариваете с преемником Апостола, не забывайтесь! — грозно прикрикнул Иоанн, и Пандульф немедленно убрал оружие. — Простите, благородные мессеры, горячность юного Теобальда Сполетского, его отвага неизмеримо выше опыта переговоров, подобных сегодняшним. Мессер герцог, успокойтесь, доверьте мне эти дни вести дела Рима и Сполето сообща. Обещаю, что вы не прогадаете.

    В конце фразы папа поймал на себе внимательный взгляд Амедея, посланника Беренгария Иврейского, днем ранее спешно прибывшего в Террачину, чтобы обозначить присутствие на переговорах представителя итальянского короля. Папа нервно передернул плечами, он испытал сейчас такие же чувства, которые испытывает подопытная мышь, вдруг обнаружившая, что за ней наблюдают.

    Видимо, чувства папы стали понятны королевскому послу, и тот поспешил сгладить неприятное впечатление. Подойдя к герцогу Тео, вассалу итальянской короны, он сказал тому на ухо несколько слов, и герцог изобразил неловкий поклон.

    — Целиком полагаюсь на мудрость преемника Апостола, — сказал Теобальд. — Приношу извинения всем, кого мои слова оскорбили.

    Суровые морщины на лицах южных князей нехотя разгладились, и их взоры вновь устремились на папу.

    — Среди властителей Греческой Лангобардии здесь нет графа Мастала, префекта города Амальфи. Думаю, будет правильным, чтобы граф принял участие в нашем собрании, — сказал Иоанн.

    — Зачем? Какое отношение ко всему здесь имеет граф Амальфи? Что за прихоть? Не хватало только его с амальфитанскими ректорами! Давайте еще иудеев-комбиаториев позовем! Разве он на чьей-то стороне? — в один момент понеслись раздраженные и малопочтительные голоса со стороны гостей.

    — Граф Амальфи ни на чьей стороне, мессеры, — выждав, когда возмущенный гул южан утихнет, отвечал папа, — но он имеет отношения с каждым из вас. И с Римом в том числе.

    — Ну и что из того? — удивился за всех молодой Пандульф.

    — То, что переговоры по всем вашим требованиям я продолжу только в присутствии графа Амальфи. Мессер Иоанн, — обратился папа к герцогу Неаполя, — прошу вас отрядить гонца, который доставит мое письмо Масталу Фузулусу с приглашением срочно прибыть сюда.

    * * * *
    Весть о готовящемся в Террачине мировом соглашении между Римом и Греческой Лангобардией застала Мастала Фузулуса, второго префекта Амальфи, во время утренней трапезы. Потеряв всякий аппетит, мессер Мастал начал метаться по балюстраде великолепного амальфитанского дворца, будучи обуреваем корыстью и нетерпением с одной стороны и одергивающей предосторожностью с другой.

    Новость, принесенная гонцом Иоанна Неаполитанского, сама по себе уже не доставила положительных эмоций амальфитанскому владыке. Расчетливый и дальновидный граф еще с зимы радостно потирал руки, наблюдая за раздувающимися углями новой войны. Просители не заставили себя долго ждать, с обеих противоборствующих сторон вскоре последовали просьбы о займах, в которых Амальфи никому не отказало. Да и как можно было отказать молодым сеньорам в удовольствии побренчать мечами? Воюйте на здоровье, молодые люди, рубите чужих и своих холопов, только помилосердствуйте в отношении друг друга, пусть ваша война длится хоть целую вечность, но не до полного истребления и чьей-то окончательной победы, чтобы — упаси Боже! — не сократился внезапно список амальфитанских заемщиков.

    Отсюда понятна досада, охватившая мессера Фузулуса, при вести о скором окончании конфликта. Граф Мастал кусал губы, вздыхая при взгляде на Небо, и сетовал, что вот уже более десяти лет в Греческой Лангобардии не случалось серьезных заварушек, и потому столько напрасных, как сейчас оказалось, надежд возлагалось им на обманчивую весну этого года! Ну что же, видно, такова Воля Божья, не пожелавшего на сей раз пролития христианской крови. Задача же Амальфи теперь состоит в подведении итогов и извлечении максимальной прибыли от этой, так толком и не состоявшейся, войны.

    Спасибо молодому папе Иоанну, что в письме своем обозначил финансовые претензии амальфитанских соседей. Сопоставив их с кредитами, выданными Амальфи, граф Мастал легко обнаружил, что лангобарды пытаются, что называется, хорошенько нагреть Святой престол: их претензии вдвое превышали суммы амальфитанских кредитов, а собственные ресурсы у южан всегда были, как водится у благородных сеньоров, серьезно ограничены.

    — А вы не промах, Ваше Святейшество! — ухмыльнулся граф Мастал, увидев в письме папы намерение вывести своих оппонентов на чистую воду.

    — «В Террачине собрались все интересующие вас особы»! — прочитал еще раз окончание папского письма граф Мастал. — Да, такой случай упускать просто грех! Мне ли не знать повадки этих людей? В компании себе подобных они, пыжась от пустой гордости и бахвалясь мнимым великодушием, будут более сговорчивыми, чем если встречаться с ними порознь. Ну а Его Святейшество большой хитрец, как я погляжу, он намекает, что готов проплатить Амальфи напрямую в счет погашения долгов, но не давать деньги Рима на руки сеньорам, которые их немедленно спустят на всякие благоглупости! А ведь за теми еще долги прошлых лет… Нет, надо ехать, срочно ехать в Террачину!

    Однако оставался нерешенным вопрос личной безопасности. С герцогом Салерно проблем возникнуть не должно, молодой герцог помнит, что именно Амальфи десять лет назад спасло его бенефиции от хищных лап Ландульфа и герцога Гаэты. Вот этих двух точно стоит опасаться, а ведь именно по их землям пройдет завершающая часть его пути в Террачину. Конечно, можно было бы послать своего апокрисиария, но разве сможет тот выбить деньги у этих заносчивых сеньоров?! Нет, надо ехать самому, и чем скорее, тем лучше, папа не зря говорит, что капуанцы и прочие торопятся и не желают видеть Амальфи на переговорах. Жаль, однако, что не получится собрать большую дружину, для этого потребуется время, но взять с собой человек тридцать он обязан!

    Если не брать с собой лишнего, в Террачину можно прибыть еще до заката солнца. Обратный же путь можно будет проделать в приятной компании герцога Неаполя, которому граф Мастал за предстоящие труды уже мысленно пообещал либо скидку, либо новую рассрочку. Итак, в путь! Едва дотерпев до конца дневной мессы, граф Мастал, префект Амальфи, галопом устремился на север в окружении трех десятков телохранителей.

    * * * *
    Сознание человека быстро привыкает к смене обстановке и ритму дел. Даже бешеный галоп, на который пустился граф Мастал Фузулус, не помешал мыслям последнего вскоре обратиться к привычной и приятной теме созерцания достигнутых Амальфи успехов. К середине Десятого века небольшой город на берегу Тирренского моря стал самым оживленным портом Италии, превзойдя по обороту торговли даже тосканскую Пизу, которой после смерти Адальберта Богатого не слишком везло с правителями. Даже греческие Бари и Бриндизи сейчас были не чета Амальфи, чьи купцы теперь торгуют по всему периметру Средиземного моря, от Леванта до мавританской Испании, от Каира до Массалии. Сам базилевс принимает теперь послов с тирренского побережья, поручает им заказы и завидует слухам о красоте садов Равелло, сам Святой престол отныне числится в амальфитанских должниках! И всего этого, подумать только, город достиг под управлением их семьи, семьи графов Масталов, Первого и Второго, отца и сына.

    Не скоро еще Венеция и Генуя достигнут и превзойдут успехи маленького Амальфи. Следующие двести лет город будет оставаться самым богатым портом Европы, венцом которого станет разработанное местными нотариями первое в мире морское право[3], пока однажды черная зависть конкурентов из Пизы и мечи норманнских завоевателей не отправят город в тысячелетний летаргический сон, в котором Амальфи будет по-прежнему видеть себя в ореоле славы, а для всех остальных утонет в безвозратной трясине Истории.

    Из сладкого плена составления хвалебных гимнов самому себе и своему отцу графа Мастала отвлек громкий крик слуги, вытянувшего руку в направлении каких-то предметов, лежащих неподалеку от высокой осоки озера Фонди. До Террачины уже было рукой подать, и, по всей видимости, амальфитанская дружина прибудет туда, как и ожидалось, засветло.

    — Что там, Ставрос? — спросил граф у слуги. Вся дружина графа придержала лошадей, в то время как Ставрос продолжил ход, но скоро также остановился и начал вглядываться в окрестности озера. Граф Мастал недолго был томим ожиданием, слуга повернул к ним, его лицо выразило тревогу.

    — Там трупы, мой кир. Много трупов, там произошел бой.

    — Чьи трупы?

    — Отсюда не видно, мой кир.

    — Возьми себе в пару кого-нибудь и подойдите поближе. Всем остальным обнажить мечи и глядеть в оба! — скомандовал граф Мастал, с подозрением оглядывая склоны Монте-Пилукко и Монте-Бьяджо.

    «Что случилось? Кто сражался здесь? Кто-то нарушил перемирие, готовящееся в Террачине? До конца, конечно, нельзя исключать сарацин, пусть их и прогнали отсюда сорок лет назад. Так или иначе, осторожнее, граф Амальфи!» — самого себя взбодрил мессер Мастал Фузулус. Он следил за своими людьми, отправленными на разведку и в то же время продолжал бросать взгляды на холм, возвышавшийся над ним и его дружиной.

    Слуги графа достигли места побоища и начали кружить там, очевидно пытаясь распознать жертв и выискивая оставшихся в живых. Один из слуг даже спешился и опустился к одному из павших, после чего быстро вскочил на коня и вместе с товарищем стремительно вернулся к господину.

    — Мой, кир, это римляне!

    — Что? Не может быть! Кто мог напасть на них?

    — Неизвестно. Там только римляне. Среди них есть один полуживой. Это богатый господин, я снял с его пояса вот это, — слуга протянул Масталу деревянную печать.

    — Кресченций? — изумился Мастал, разглядевший на печати изображения трех полумесяцев[4] — Там сенатор Кресченций? Немедленно туда! — приказал он, и вся дружина стремительно спустилась к озеру.

    Возле осоки действительно лежали около тридцати воинов римской милиции. Но ни по обломкам копий, ни по стрелам, ни по дротикам, обильно торчавшим из их тел, невозможно было определить нападавших. Даже Лефтерис, опытный воин и егерь графа, только развел руки в стороны, отвечая на немой вопрос господина. Пока слуги графа осматривали павших, Ставрос подвел Мастала к человеку, лежавшему рядом с единственным слугой поодаль прочих, возле самой осоки, и еще подающему признаки жизни. Одежда его выделялась своим богатством, на поясе, украшенном драгоценными камнями, висел бесполезный уже меч, а сам он хватал руками воздух и силился что-то сказать перерезанным, хлюпающим кровью горлом.

    — Это не сенатор Кресченций, — с облегчением произнес граф Мастал. — Я его не знаю. Благородный мессер, — опускаясь на колени к раненому, продолжал граф, — мы друзья Риму, мы ваши друзья, можете ли вы сказать, кто напал на вас?

    Умирающий предпринял попытку ответить, но кровь из горла побежала только еще сильнее, и ничего, кроме предсмертного клекота, граф не услышал.

    — Это капуанцы?

    Умирающий дернул головой, видимо отвечая «нет». Это отняло у него последние силы, ноги его задергались в предсмертной агонии. Граф Мастал встал на ноги, сожалея, что среди его дружины нет священника, который позволил бы умирающему очистить душу перед смертью. Взгляд графа при этом случайно упал на лежащего рядом бездыханного слугу.

    — Бог ты мой, вот же сенатор Кресченций! — воскликнул граф, он хорошо знал сенатора в лицо, их встречи и в Риме, и в Амальфи были достаточно частыми. — И он погиб. Что же здесь произошло? Что за беда приключилась?

    — Это не простые грабители, мой кир, — сказал Ставрос, — грабители сняли бы с этого бедняги дорогой пояс.

    Мастал утвердительно кивнул. Над трупом Кресченция меж тем склонился Лефтерис. Он внимательно осмотрел лицо убитого, отважно понюхал одежду, потрогал его руки и покачал головой.

    — Странное дело, мой кир.

    — Очень странное, не понимаю, что здесь могло быть. Сами ли они переоделись перед битвой, чтобы обмануть врага и тем самым спастись, или же их зачем-то переодели позже убийцы?

    — Это не самое странное, мой кир.

    — Что еще настораживает тебя?

    — Смотрите сами, — сказал Лефтерис. Он еще раз взял за руку Кресченция и попробовал ее разогнуть. — Видите? Этот господин уже окоченел, он убит более суток назад. Между тем раны этого господина, — он указал на умирающего, — совсем свежие, и от таких ран не проживешь более часа.

    Граф Мастал выхватил меч из ножен.

    — Ты уверен?

    — Более чем уверен, мой кир. Мертвый господин был убит давно и, возможно, не здесь. Кто-то хотел привлечь наше внимание, и ему это удалось. Наверное, потому их и переодели. Этот кто-то был уверен, что мимо умирающего сенатора Рима мы точно не проедем.

    — Люди, в седла! — реакция графа была мгновенной.

    — Бросьте их немедленно, — далее Мастал прикрикнул на слуг, видя, что те продолжают шарить по кошелям убитых в надежде на поживу. — Наши жизни под угрозой! Прочь отсюда! Живо!

    Последний крик графа заглушил звук рога. В то же мгновение из зарослей осоки выскочили люди без всяких знаков отличия, и в воздухе раздался свист летящих в сторону амальфитанцев стрел и дротиков.

    — Нападение! Нападение! — закричал граф Мастал, с ужасом видя вокруг себя падающих замертво слуг. Наиболее сообразительные из них бросились в осоку, граф после некоторой заминки последовал за ними, но не стремглав, а пятясь задом, выглядывая поверх выставленного щита и все еще надеясь дать отпор.

    — Сюда, ко мне! Лефтерис, ко мне! — кричал он, но удар сзади чем-то тяжелым погасил перед его глазами все разноцветье итальянской весны, и не осталось ничего, кроме непроглядной, обволакивающей и безмолвной тьмы.

    * * * *
    Трава, с земли кажущаяся тропическим лесом, таким же запутанным, бескрайним и полным сочных запахов, трава, с ее безмолвными деловитыми маленькими обитателями, трава, изумрудное море травы было первым, что представилось взору Мастала Фузулуса, когда к тому вернулось сознание.

    Не сразу ему удалось вспомнить, как он оказался здесь. Он жив? О чудо, он жив! Чудовищно ноет затылок, при попытке подняться к горлу подкатывает ком, но это все пустяки. Главное — он жив! Так пусть же эта трава, эта чудесная прохладная трава еще какое-то время послужит для него временной постелью, он готов ждать и час, и сутки.

    Но что это? Рядом с ним остановились несколько лошадей. Перестук их копыт болезненным эхом отдавался в голове, а слишком долгое и никак не затихающее конское похрапывание вселяло острую тревогу. Кто там, наверху? Друзья, поспешившие на помощь? Враги, пришедшие добить? О чем они так долго размышляют? Но вот люди спешились и идут. К нему…

    — Итак, благородные мессеры, — раздался голос уверенного в себе человека, — вот теперь я готов продолжить наш разговор, начатый в храме Юпитера.

    — Ого, это же Мастал-амальфитанец, Сатана его растопчи!

    — Похоже, нечестивый уже успел это сделать!

    — Сам Мастал-сквалыга, ха-ха! Кто же напал на него?

    — Неважно, кто напал. Важно, что он с нами, и его судьба сейчас становится предметом нашего торга.

    — Какое отношение имеет судьба этого ростовщика к нам?

    — Ну это же так просто, мессер Пандульф! Мессер Ландульф, вам тоже нужно пояснить?

    — Кажется, Его Святейшество хочет продать нам мессера Мастала, не так ли?

    — Не его самого, его шкура сравнительно немного стоит. А вот ваши долги ему, мне кажется, могут послужить хорошей компенсацией вам за все затраты этого года.

    — Нет кредитора — нет долга?

    — Ну разумеется. Поглядите, что вез сюда граф Мастал. Узнает каждый свои расписки?

    — Ого!

    — Ага! Вот чертов иудей!

    — Это немного наивно, Ваше Святейшество. В скриниях Амальфи наверняка хранятся копии.

    — Которые вам надлежит окончательно уничтожить, мессер Иоанн.

    — Почему мне?

    — Кого же еще пустит к себе Амальфи, как не своего союзника, герцога Неаполя?

    — Пустить — полдела. Кто же позволит мне копаться в скриниях города?

    — Городу теперь надлежит срочно избрать себе префекта. В условиях предстоящей осады города из-за предательства Амальфи и нарушения амальфитанцами перемирия кто же, как не верный союзник, должен простереть руку над несчастными горожанами?

    — Какого предательства?

    — Как? Разве не граф Мастал перебил здесь три десятка римлян во главе с самим сенатором Кресченцием?

    Мессер Фузулус, шокированный услышанным, предпринял еще одну попытку подняться, столь же неудачную, как предыдущая.

    — Кажется, он пришел в себя.

    — Тем лучше. Торопитесь же, мессеры, я жду вашего решения. Ваши многолетние долги могут сегодня же исчезнуть навсегда. Иначе он останется под надзором моих людей, а я впоследствии выступлю на стороне вашего кредитора, и в Террачине вы уже будете договариваться о рассрочке со мной.

    — Вы находите подобное соответствующим вашей миссии?

    — У меня нет желания отвечать на это, мессер Иоанн Гаэтанский. Так каково ваше решение, мессеры?

    Тяжелое сопение над головой раненого продолжалось недолго.

    — Принимается.

    — Принимается. Доигрался, иудей!

    — Да простит нас всех Господь! Принимается.

    — Но намерены ли вы сохранить это в тайне, Ваше Святейшество?

    — Ровно до того момента, пока в тайне хранится история появления здесь мессера Кресченция, да припомнит Господь грехи ему тяжкие и немалые! Ваша тайна против моей тайны, сеньоры!

    — Принимается.

    — Последняя просьба, мессеры. Прежде чем передать его в ваши руки, я прошу оставить меня с ним наедине. Это не займет много времени.

    — Зачем же, позвольте спросить?

    — Как, вы не видите, что Раб Божий готов предстать пред ликом Судии? У вас здесь есть еще кто-то, кто носит сутану?

    Послышались смешки, после чего граф Мастал услышал удаляющиеся шаги. В то же мгновение кто-то перевернул его на спину, приподнял голову и положил ее себе на колено.

    — Ваше Святейшество… — тихо произнес Мастал и почувствовал на губах металлический вкус собственной крови.

    — Вы слышали все, мессер Мастал? Вам не надо повторять дважды?

    — Ловкий способ решить свои проблемы… Октавиан. Ну же, не смущайтесь, Ваше Святейшество, за свои поступки вы будете держать ответ не передо мной. Мне же остается только благодарить вас за то, что вы дадите мне виатикум. Мало кто из смертных удостаивается последнего причастия из рук преемника апостола. Я не знаю, чем навлек на себя гнев ваш, но я прощаю вам и всем прочим, кто нанес вред мне или злоумышлял против меня, и прошу простить меня за обиды, нанесенные мною, намеренные и неумышленные. Confiteor Deo omnipotenti, beate Maria semper Virgini… [5]

    — Да бросьте! — закричал раздраженно папа. — Что нового вы хотите сообщить сейчас миру? Все ваши грехи я сам могу сказать за вас! Лжесвидетельства, убийства, похоть и стяжательство, стяжательство, какого не видел мир! Не эти ли грехи привели вас сюда на погибель? Что еще, кроме золотого тельца, видели ваши глаза по дороге сюда? Что еще, кроме звона монет, слышали ваши уши, когда двадцать два года вы держали в темнице законную правительницу великого Рима?

    От удивления граф Мастал даже нашел в себе силы на несколько секунд самостоятельно приподнять голову.

    — Да! Именно это, а не угрозы этих болванов из Капуи и Беневента, послужило мне поводом расправиться с вами.

    — Вот как! Внук любит свою бабку больше, чем отца?

    — Вы прекрасно знаете, кто именно настоял на ее заточении, кто именно следил за ней и кто подсылал к ней насильников. Этот человек сейчас лежит неподалеку от вас. Вы же примете кару за то, что поживились на ее несчастье.

    — Вы станете моим убийцей? Кирие Элейсон, такого еще не видел белый свет!

    — Ну нет! Подобное я оставлю вашим «друзьям», их у вас много. Я всего лишь передам вас и вашу судьбу на их усмотрение. Кто знает, может, они решат сохранить вам жизнь?

    — Хитрите, молодой человек. Пред Господом вы также намерены хитрить?

    — Оставим это до поры нашей с Ним встречи. Сегодня решается только ваша судьба. В отличие от Кресченция, чья душа в лучшем случае сейчас осваивается в чистилище, вы получите так нужный вам виатикум. Я готов выслушать ваше покаяние и в дальнейшем свидетельствовать перед Создателем за вас, ибо знаю, что оно будет искренне, так как — да возликует скаредная душа ваша! — вам грехи отпустятся бесплатно. Bene fit и beneficium, сколько раз в жизни вы намеренно путали эти схожие слова и делали меж ними выбор! Сегодня вы от меня получите и то и другое.

    * * * * *

    Его Святейшество не стал дожидаться, пока благородные князья Греческой Лангобардии придут к соглашению о способе казни своего незадачливого кредитора. Только на развилке дорог, ведущих в Террачину и Гаэту, папа позволил себе оглянуться. Возле озера Фонди, на фоне начинающегося заката, красиво, величественно и назидательно смотрелся столп огня, в котором второй префект города Амальфи горел вместе с кипой долговых бумаг.

    ……………………………………………………………………………………………………….

    [1] - Цезарий Африканский (III век н. э.) — священномученик, покровитель Террачины.

    [2] - Анксур — название Террачины в античный период. Храм Юпитера Анксурского сохранился до наших дней.

    [3] - «Capitula et ordinationes Curiae Maritimae nobilis civitatis Amalphe» — первый в истории кодекс морского права, разработанный в Амальфи в XI веке и просуществовавший около пяти веков.

    [4] - Фамильный герб Кресченциев.

    [5] - «Исповедуюсь Всемогущему Богу, Блаженной Марии вечной девственнице...» — вступительные слова покаянной молитвы «Confiteor».


    0


    Ссылка на этот материал:


    • 0
    Общий балл: 0
    Проголосовало людей: 0


    Автор: VladimirStreltsov
    Категория: Приключения
    Читали: 132 (Посмотреть кто)

    Размещено: 4 ноября 2022 | Просмотров: 215 | Комментариев: 0 |
    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
     
     

     



    Все материалы, публикуемые на сайте, принадлежат их авторам. При копировании материалов с сайта, обязательна ссылка на копируемый материал!
    © 2009-2021 clubnps.ru - начинающие писатели любители. Стихи о любви, рассказы.