-= Клуб начинающих писателей и художников =-

- Кхе – кхе. – старик покряхтывая, старался ступить на твёрдую землю, своею дрожащей ногой. Разгребая кучу желтой травы носком отрезанного валенка, он нерешительно  преодолел единственную ступеньку. Та жалобно скрипнула в такт больному колену. Старик медленно поплёлся вдоль покосившейся стены старого дома. На ходу  привычными движениями поправил полы тулупа, затянул жёлтый кушак на поясе и остановился. Во всём виде старика угадывался бывалый извозчик. Он оценивающе осмотрелся по сторонам, словно ища пассажиров, но разглядел только пожелтевшую  кривую осину, да рябинку, когда-то посаженную под его окном, матерью.

- О-хо-хо… - грустно склонил голову, и зашамкал старческими ногами дальше. Налившаяся кумачовым соком кисть рябины, зацепила макушку шапки с жёлтым околотком, повернула ту на бок, и закрыла один глаз. Рука, желая поправить головной убор, упала плетью, не успев подняться и до плеча.

- Э-хе-хе… - старик потоптался на сухой траве, сгрёб её валенками в кучу, и шагнул к поваленному стволу дуба, таща на подошве солому.

- Ты ещё не сгнил? Я помню, пацаном сиживал верхом на тебе? – приметив свой старческий зад, старик плюхнулся на корягу. Резкое движение заставило ойкнуть от боли. Немного привыкнув к ломоте, старик расставил при помощи рук, свои ноги на ширину плеч. Ему много лет приходилось их устраивать именно таким образом, чтобы при лихой езде по переулкам Санкт- Петербурга, не сваливаться с дрожек.  Согнутыми руками облокотился о колени, и словно перебирая вожжи, стал шевелить пальцами.

 - Осень…- старик покачал горестно головой.  – А была и весна в моей жизни! Молодым, наглым  сбежал по ступенькам родного дома, решительно ушёл, не оглянувшись на заплаканную мать. В город! К разгульной жизни! Поймал с ходу удачу за хвост – извозчиком нанялся на одноколку. Началась весёлая жизнь, полная азарта, гонок, денег, женщин. Полюбился одной. Зажиточная вдовушка была. В «лихачи» вывела, а там уж и совсем угомону не знал. Бывало, запрыгнет в рессорную коляску, пьяная компания и лишь крикнут: - В «Ливадию», на острова!!! – и гоню под шумную песню цыган, по Ямской, да так, что четвёрка пеной исходится. Так и зажил по-городскому.

Я и не заметил, как лето жизни пришло, как серебряными рублями швырялся. Знать не знал, да и не хотел помнить, где отец, где мать-старушка!? Прокутил… Вот вернулся. Дом родной пуст, покосился от одиночества. Только и осталась кудрявая рябинка, помнящая тёплые руки матери. И ступенька, отцом прилаженная. Ещё отвечает мне приветливым скрипом.

Над домом прокурлыкала тоскливо стая птиц. Старик поднял  лицо к небу. Прищурил глаз, собирая лучики морщинок в кучу. Грустно проводил взглядом журавлиный клин. Выдохнул:

- Всё…- спина извозчика откинулась к стене родного дома, шапка скатилась под ноги. Пальцы, теребившие вожжи обмякли, и на их место упал красно-коричневый рябиновый лист, но старик его красоты уже не увидел.