-= Клуб начинающих писателей и художников =-

Когда они уже развернулись уходить, из будки донеслось неожиданное:

«Ты, если что – без обид».

Демон на это ничего не ответил. Еще бы, ему-то на что обижаться?! Получил халявного бензина вдвое больше, чем было нужно, да еще и вдоволь поиздевался над туповатым заправщиком.

«Видал, как надо разводить?» - ухмыльнулся Демон, туша сигарету о табличку «Не курить!» - «Ладно, садись и держи канистры».

Киря расставил их на земле, по бокам от мотоцикла, залез на сиденье, и стал кое-как пристраивать свой груз, опирая то на глушители, то на носки своих ботинок.

 «Хоть как-нибудь…» - Добавил Демон, глядя на его возьню – «Я медленно поеду…».

И он действительно ехал медленно, а все же снова успел к поминальному столу вовремя, вместе со всеми.

На входе во двор Полетаевых, к штакетнику был привязан шланг, из которого бежала вода – для обычая мыть руки, чтобы не занести домой смерти. Все на ходу мочили несколько пальцев и проходили, чтобы не задерживать остальных, и только Демон, уделанный в кровь, слюну, грязь и бензин мыл руки не символически, а по-настоящему - с мылом и до плеч. Он даже разделся по пояс и теперь демонстрировал всем торс, татуированный еще щедрее и гуще рук. Он и мылся с каким-то ожесточением, будто хотел избавиться от своих наколок, будто можно было от них избавиться, как от простых детских ,,переводок,,.  Надо сказать, раздевшийся по пояс Демон оказался далеко не здоровяком – мал-мал покрепче Кири, и не более того. Но все же Демон был сильным, не физически – характером…

Киря, так же, как все, помочил пальцы водой, и не вытирая их замусоленным полотенцем, которое висело тут же – на штакетнике, прошел во двор. Там, у ворот гаража он увидел сломанный замок с треснувшей скобой и вылетевшей ключевой личинкой. Поминальный стол уже был накрыт, и люди стали садиться. Чьи-то руки взяли Кирю за плечи и опустили на один из крайних стульев; Киря не сопротивлялся. За поминальным столом ели жидкий, безвкусный борщ и пили такой же компот, а водка стояла нетронутой. Никто не пил, как бы отрекаясь от всего, что сгубило Олежку. Полетаевы, не зная уже, кому ее предложить, наконец отыскали за столом самого безнадежного алкоголика – дядю Мишу, который, судя по его же собственным рассказам пил не только всю жизнь, а он даже и не всегда мог сказать, сколько прОжил, но по виду – не меньше семидесяти лет, но и еще до рождения – в утробе матери. Но и дядя Миша отказался:

-Че я ее не видел что ли? Я уже сутра столько выпил, а за жизнь сколько – ой-ей… Нет, не буду пить, я лучше борщика поем, борщик вкусный, со сметанкой…

И опустил лицо в ладони… Многие плакали. Плакал одним живым глазом даже наполовину парализованный инсультом дед Аркадий-Сторона…

Все поели, девочки и женщины быстро убрали со столов, а парни разнесли по соседям сами столы и стулья. Похороны кончились, все стали разбредаться по домам. Кто-то кого-то подвозил, кому было по пути, просто шли вместе, кое-кто из соседей просто перелазил через заборы – так было намного быстрее и удобнее.  Двор пустел. Киря, уходя, еще раз окинул взглядом усадьбу Полетаевых, как бы попрощавшись со всем тут. С виноградником, за который держался, чтобы не упасть, с крыльцом, за которым прятался, с бетоном, который так тщательно подметал от окурков, с сараем, щели которого навсегда, наверное, поглотили олежкину предсмертную записку, с гаражом, в котором был закрыт единственный настоящий олежкин друг – его любимый пес. За какие-то пару часов все в этом дворе стало для Кири роднее, чем в собственном доме. За какие-то пару часов он узнал и понял больше, чем за всю предыдущую жизнь… Но время было уходить…

Почти у самых ворот, хромая, Кирю нагнал Олежкин отец. Правая рука у него уже была забинтована и висела на перевязи, с правой же стороны на виске растекался, уже доплывая и до уха и до глаза большой фиолетовый синяк. Вздувшиеся, толщиной с палец борозды от собачьих когтей на шее были капитально смазаны зеленкой, одна струйка скатилась до плеча, а потом по руке, да так и засохла. В небритой за все эти дни щетине тоже кое где засохла кровь и зеленка. Комочки крови на пеньках щетины были бурыми, зеленка почему-то казалась не зеленой, а синей. Побитый, небритый, с запахом водки, от той, которой обрабатывали руку, в когда-то полностью, а теперь только местами белой майке-алкоголичке, он и похож был на классического алкоголика, хотя сегодня не пил, как впрочем и все остальные.

-Кирилл, Кирилл, подожди. Я что сказать-то хотел… Спасибо… Спасибо тебе, что пришел… Единственный из класса, больше никого.

Киря, привыкший всегда говорить правду, замотал головой:

-Единственный!? А как же Демо… Ну Дима Багрянцев!?

Лицо Олежкиного отца вдруг исказилось ужасной злобой так, что тут наверно мог напугаться и сам Дьяк.

-Ты мне про него не говори! Ничего не говори, не хочу слышать про вашего Демона ни слова.

Киря простодушно спросил:

-Почему?

И действительно – почему? Ведь из всех только Демон решился помочь Олежкиному отцу, взял похороны в свои руки – помог связать собаку, обработал раны, дал быстрые и точные указания, даже между делом наказал какого-то жлобоватого таксиста, пожалевшего для раненого человека новую аптечку ,,аж за триста рублей,,. И после всего этого Олежкин отец (Кстати – как его зовут? Черт знает, Олежкин отец – так и зовут) не хочет даже слышать про Демона. Почему же отмахиваясь здоровой левой рукой, он так яростно рявкает:

-Да потому! Потому! Просто я вижу, что он у вас следующий через пару месяцев, максимум через полгода, будет так же лежать в красном ящике, по такой же или еще более идиотской причине! Представь - ты бы знал заранее, что Олежка умрет, легко бы тебе было? А я знаю насчет вашего Демона, и мне нелегко.

-Но откуда? Откуда вы знаете? Мистика какая-то… - заговорил Киря, уже скорее сам с собой. Мистикой он называл все, что не умещалось в его мировоззрении, не было проверено собственным опытом.

-Да надо дураком быть, чтоб не видеть. Мистика! Такую мистику тебе тут хоть кто расскажет. Откуда я знаю!? Оттуда! Итак видно - не она за ним, а он сам за ней ходит! Тут и предсказывать нечего – итак ясно, посмотри на него, и сам поймешь. Хотя… Что ты поймешь?... Ну да ладно, иди. Иди с миром, и будь здоров. Все…

С этими словами отец Олежки развернулся и поковылял в сторону дома, а Киря так и остался стоять у ворот один. Кажется все уже разошлись, двор был пуст. Но тут же мозг Кири резанул явный запах бензина. Откуда бы? От бензопилы – нет, вот она, стоит себе на пеньке. Да и бачок у неё, наверное на пол-литра не больше, тут каждая капля на счету. Как и у Демона, чей мотоцикл стоял аж на противоположной стороне улицы, и был виден сквозь открытую калитку. Кирина куртка не была пропитана бензином так сильно. И рядом – никого. Киря огляделся; да, точно, во дворе – ни души. Он глянул на улицу через невысокий забор - и там тоже. Странно… Тогда Киря догадался подойти вплотную к забору, и чуть перевеситься через него. Запах стал четче. С другой, уличной стороны, под этим же забором сидел, зачем-то нюхая бензин попеременно из каждой канистры Демон. Он явно слышал весь разговор…

Что было делать? Да ничего! Идти домой. И Киря пошел. По пути, еще во дворе, на глаза попался блестящий, не по-траурному нарядный почтовый ящик, похожий на робота из советских мультфильмов.  Он был прибит к калитке, открывающейся внутрь. Проходя мимо, Киря широко размахнулся и со всей дури ударил кулаком в блестящее, аккуратное тело почтового ящика, которое тут же заметно погнулось. Киря остановился, тупо глядя на свой кулак. Ему не было больно, от удара по тонкой, поеденой ржавчиной жести. Но на костяшках пальцев осталась свежая краска «серебрянка», аллюминиевая пыль, смешанная с олифой. Кто-то только что покрасил почтовый ящик. Да, похороны, конечно не лучшее место и время для свиданий – Думал Киря – Но заниматься на похоронах покраской почтового ящика, пожалуй еще больший идиотизм.

И тут Киря понял, что знает этих странных маляров. Наверное, те наркоты, которые собирались спереть остаток «серебрянки» чтобы покрасить свой ящик для писем, прониклись горем Полетаевых. Да так, что не просто отказались от злых намерений, а даже сделали доброе дело – покрасили этот вот ящичек, чтобы краска не пропала. Это был своего рода крик души. В память усопших, бывает, дают какие-нибудь клятвы, пишут книги, снимают фильмы, называют улицы, города, даже планеты. А в честь Олежки Полетаева покрасили серебрянкой почтовый ящик. Ну что ж – и такое бывает… А вот Кире между тем надо было уходить.

Да, странное дело, этот дом как будто не хотел сегодня отпускать Кирю, как будто пытался сделать его своим новым жильцом. Мистика, да и только. Киря здесь уже ел сам и кормил собаку, убирался, воровал, помогал откатить мотоцикл и нести гроб; побывал тут за крыльцом, у гаража, под виноградником – а вот уже идет и в баню. Из шланга вода теперь не бежала, выключили, значит, надо было идти в баню, не возвращаться же домой в «серебрянке». Пусть с запахом табачного дыма изо рта, пусть в куртке ,об которую Демон вытирал бензин, пусть слегка ,,пришибленным,, (чуть больше обычного) но не в «серебрянке» же! Да от нее уже и начинало подташнивать. У Кири не было аллергии, просто его уже итак сильно мутило от трупного запаха, вкуса жидкого борща и компота, да непривычного сигаретного дыма. Теперь только ощущения чего-то липкого на пальцах как раз не хватало, чтобы его стошнило, как Олежкину сестру.

Как-то осмелев, Киря по-хозяйски вошел в предбанник, просто открыв дверь, но там не было ни ведра, ни какого-нибудь чана с водой. Разозлившись еще сильнее, Киря рванул на себя дверь самой бани, и влетел в небольшую, но ярко освещенную комнатку. А там – о чёрт, блеснула нагими изгибами фигура. И чья!? Её! Черт! Господи! Её! Самой её! Той, ради которой Киря и пришел сегодня сюда.

Конечно, Киря хотел сегодня увидеться с ней. Конечно, пойди все так, как ему хотелось, Киря когда-нибудь и сам бы ее раздел, и увидел все… Но не здесь же, не сейчас и не так. Нет, не об этом мечтал Киря, не этого он хотел.

Киря сделал молненосный шаг назад, стукнулся головой о низкий косяк так, что аж искры полетели из глаз, подскользнулся на мокром полу, и шлепнулся на задницу, успев уже в полете прикрыть дверь ногой. Последним, что он видел в парной была жирная серебряная пыль на ее волосах. Вот и причина, по которой она здесь, такая же, как и у Кири.

Сидя на полу, Киря схватился за голову. О проклятый день! О проклятый дом! Бежать, бежать отсюда скорее, не думая ни о чем. Пусть останется неразгаданной тайна предсмертной записки Полетаева, пусть пес покойного сам справляется со своим горем, пусть Олежкин отец говорит, что Демон тоже скоро умрет, и пусть он правда умрет хоть миллион раз, и лучше хоть сам Киря умрет, утонув в «серебрянке», только бы это все побыстрее закончилось. Но как же она? О господи – она, о которой Киря вот уж сколько не переставал думать ни во сне, ни наяву. Она здесь. Впервые так близко и, о черт, голая. Проклятый день! Да, проклятый… Но нельзя же даже ничего не сказать ей теперь…