В квартире зажегся свет, и я увидела довольно просторную прихожую в светлых пастельных тонах. К стене был приставлен резной деревянный столик, в тон ему — шкаф, несколько бра в узорных плафонах. Почему-то я ожидала увидеть нечто… нечто другое. Эта квартира не походила на пристанище среднестатистического рокера. Скорее в этой квартире мог поселиться чиновник или просто знатный человек. А где же плакаты любимых групп? Где гитары и прочая атрибутика? Честно говоря, пребывая в легком шоке, я так и не определилась: хорошо это или плохо. Я надеялась на что-то безумное и экстремальное. Но сейчас, в этой тихой и успокаивающей обстановке, я не могла назвать себя разочарованной. Отчего-то мне даже стало легче, свободнее.
Микаэль небрежно кинул куртку на стол и скрылся за углом — где-то в потемках квартиры, где света ещё не было. Я выглянула за ним. В отсвете коридора я смогла различить только барную стойку и блестящие на стеллаже разнообразные бутыли.
— Извините за нескромный вопрос, — бросила я куда-то в неизвестность, — но кем вы работаете?
Мне почему-то всегда казалось, что среднестатистические рокеры живут не так. Совсем не так. Впрочем, откуда мне знать? Никогда не имела дел с подобными людьми.
— Извиняю, — донесся голос из соседней комнаты.
Мне показалось, или он не ответил на мой вопрос?
— А-а-а… вопрос? — переспросила я.
Ответа не последовало. Неужели это такая конфиденциальная информация? Или… что-то компрометирующее его? Хотя я даже предположить не могла, что может послужить компроматом на такого человека. Мне казалось, что даже самый суровый смертный грех будет для него в порядке вещей.
— Можно воспользоваться вашей ванной?
— Последняя дверь по коридору, — голос доносился откуда-то из глубины квартиры, намного дальше, чем до этого. Интересно, насколько большая эта квартира?
Следуя указаниям и направляясь к нужной двери, в мыслях я тщательно перебирала все известные мне профессии, примеряя их на Микаэля. Не было ничего странного в том, что мне в голову приходил исключительно криминал. Наверняка его перстень — символ какой-нибудь преступной группировки. Я вздрогнула, вспомнив эту жуть у него на пальце.
Открыв, как и было сказано, последнюю дверь, и включив свет, я увидела большую спальню всё тех же приглушенных бежевых и коричневых оттенков. На противоположной стене чуть приоткрыта была дверь в ванную комнату. В который раз я повторила: «Рокеры живут не так».
Я положила сумочку на стол и, сделав ещё два шага, обо что-то споткнулась. Едва успела ухватиться за ручку двери и только так смогла удержать равновесие. Тихо покрывая неизвестный предмет нецензурными выражениями, осмотрела пол. Вокруг ножки кресла была обмотана толстая металлическая цепь. Ага. Цепь есть. Где-то в моём выдуманном списке всех обязательных для рокера предметов напротив слова «цепь» возникла галочка. Отчего-то мне стало спокойнее, с этой галочкой. Хоть где-то мои ожидания соответствовали действительности. Впрочем… зачем вешать цепь на кресло? Он боится, что его кто-то утащит? Это такое драгоценное кресло? Прежде, чем покинуть комнату и скрыться за дверью ванной, я бросила ещё один оценивающий взгляд на цепь и задумчиво хмыкнула.
Оказавшись в ванной, я ужаснулась. Нет, не ванной. Ужаснулась себе, поймав своё отражение в зеркале. Спутанные волосы, мокрая одежда с присохшей грязью — это явно не то, чем обычно соблазняют мужчин. Впрочем, это вообще не то, в чем я могла появиться где-либо.
Жутким мне показалось так же и то, что единственной более-менее чистой вещью оказалась розовая туника. Чёрт! И почему именно розовая? Подсознание подсказывало, что подобные Микаэлю люди розовый не переносят. Вроде как цвет блондинок и напыщенных гламурных дур. Эх, если бы я знала об этой встрече, пересмотрела бы свой гардероб. Так же я окинула беглым взглядом куртку и брюки, вникла во всю трагичность ситуации. Очевидно, что именно в этом розовом безобразии мне придется возвращаться домой. Благо, что заканчиваясь чуть ниже ягодиц, эта вещь отдаленно напоминала просто короткое платье.
Аккуратно отложив в сторону заляпанные вещи и повесив тунику на ручку двери, в надеже чуть подсушить моё новое «платье», я залезла в душ. Не прошло и пятнадцати минут, как я услышала знакомую мелодию. Мелодию, которая отчего-то болезненно отозвалась где-то в груди. Она возвращала меня к пережитому скандалу с Алланом. Интересно, с чего бы это? Внезапно пришло осознание — телефон! Я отодвинула занавеску и покосилась на дверь. Звук определенно раздавался из комнаты. Неужели он не мог позвонить в другое время? Вот она — вся суть Аллана — всегда не вовремя.
В любой другой ситуации я бы проигнорировала звонок, но не сейчас. Я и без того, наверняка, доставляю Микаэлю слишком много неудобств. Не хотелось заставлять его терпеть эти звонки.
Протянув руку, я схватила полотенце. Поскользнулась. Громко выругалась и едва удержалась от падения. От падения себя. Полотенце же кануло на дно душевой. И теперь, подняв полотенце и выжав его от воды, в моей голове вертелась только одна мысль: «Буду ли я вытереться полотенцем или полотенце мной?» И почему я такая неуклюжая?
Мелодия за дверью стихла только на минуту и тут же заиграла вновь. Добравшись до двери, я осторожно выглянула в комнату: никого. Хорошо. Мне всего-то нужно добраться до телефона в сумочке.
Я сделала глубокий вдох, насупилась и бросилась к источнику звука.
Пока я разгребала свои привычные залежи косметики и визитных карточек, меня посетила несколько скверная мысль: и от чего же меня так взбудоражил только лишь звонок Аллана? А как же обида, гордость и прочее? Вот забавно-то будет, если он выдаст очередной романтический дифирамб и я, растроганная, брошусь посреди ночи к нему домой. Я покосилась на дверь в ванную, на свисающее с ручки «розовое безобразие», которое в этом ракурсе напоминало скорее половую тряпку, чем одежду. Пожалуй, в этом я буду выглядеть особо несчастной, Аллан определенно растрогается.
Откопав, наконец, телефон, на экране я увидела только «Мама». Я тяжело выдохнула скопившееся внутри волнение.
— Да, мам, — ответила вяло.
В голосе матери чувствовались тревожные нотки, и она сразу же задала самый каверзный вопрос из всех, которые только могла задать сейчас:
— Я звонила вам домой, никто не брал трубку: не ты, не Аллан; вас нет дома?
Я закусила язык и скривилась в лице. Если бы мама видела меня сейчас, то сразу же заподозрила бы что-то неладное. А по телефону, тем временем, необходимо было срочно что-нибудь соврать. Не рассказывать же ей эту длинную историю про Микаэля? Да и что про него рассказывать, если я сама толком ничего не знаю?
— Я у Молли, мам, — вдруг произнесла я и с облегчением выдохнула.
Идеальная ложь — ложь, которую нельзя проверить.
Мама увенчала речь ещё парой менее каверзных вопросов, на которые у меня только и были ответы «да» и «нет», и закончила коронным: «повеселитесь хорошо, девочки». Я пообещала повеселиться очень хорошо и, едва сдерживая ехидную улыбку, окончила разговор. Мысленно ещё раз прокрутила в голове «повеселитесь хорошо, девочки» и хихикнула.
— Ты ещё и родителям врешь?
Я едва не подпрыгнула на месте. Телефон выскользнул и рук и приземлился где-то возле ножки злосчастного кресла. По-моему, я забыла, как дышать. Да что там, меня резко перекосило. Я осторожно обернулась.
Микаэль, как ни в чем не бывало, стоял в дверях, облокотившись о стену. Его взгляд, обращенный на обнаженное тело не изменился ни на толку. Меня же сковал вовсе не стыд, скорее обида. Обида – весьма подходящее слово для этого чувства. Аллану нравилось моё тело, я могла добиться от него всего, чего только пожелаю и всего лишь обнажением тех или иных участков тела. Что касалось же Микаэля, глядя на меня он… скучал?!
— Насмотрелась? — вяло спросил он.
Я застопорилась. Вероятно, это я должна была задавать этот вопрос. Разве нет?
— В смысле?
Ещё пару секунд он сверлил меня взглядом, словно испытывая моё терпение. Испуг и трепет в теле постепенно начали угасать. Я вдруг ощутила, что в комнате несколько прохладно.
— Иди сюда, — он тяжело вздохнул.
Странно. Миллионы девушек раздеваясь перед мужчинами не два и не три раза продолжают испытывать стеснение; простояв уже довольно долго перед Микаэлем я не испытывала даже малейшего смущения. Но ради приличия всё-таки стянула с кровати покрывало и, укутавшись в него, опасливо подкралась к Микаэлю.
Остановившись в нескольких шагах, я замерла.
— Ближе, — попросил он, и я сделала ещё пару шагов.
Стоя чуть ближе, чем в паре метров от него мне начало казаться, что в нем отражалась не столько скука, сколько раздражение. Я что-то делаю не так? Пришло осознание, что я абсолютно не понимаю, что происходит. А главное — не понимаю, стоит ли мне чего-то опасаться.
Он отошел от стены, приблизился, нарушив личное пространство. Внутри меня словно натянули струну. Минутное бездействие Микаэля казалось невыносимым. Он поднял руку и я вздрогнула от столь резкого жеста, его палец опустился на мой кончик носа, чуть надавив, он заставил опустить голову. Так я смотрела ровно перед собой, не видя ничего выше его плеча.
— Никогда не смотри мне в глаза, — произнес он чуть тише.
— Но почему?
— Почему ты пошла со мной?
Я замолкла. В который раз за сегодняшний вечер он игнорировал мои вопросы. Вероятно, я уже должна привыкнуть.
— Я просто хотела развеяться, — почти прошептала я, — и забыть Аллана.
— Аллана?
— Это мой бывший, — пояснила я и запнулась. Слово-то какое странное — бывший. Особенно странно произносить его при упоминании Аллана.
Микаэль замолк. В очередной раз хмыкнул.
В который раз меня посетила "не та" мысль. Мне казалось, что я выражаюсь двусмысленно. Казалось, что и Микаэль меня понимает вовсе не так. С другой стороны, мне совсем не хотелось его разубеждать. Его интерпретация была мне куда симпатичнее.
Он осторожно коснулся одними пальцами моего подбородка, чуть приподняв голову. Взгляд почему-то опять замер на этом жутком перстне. Микаэль наклонился и мягко прильнул щекой к моей щеке:
— Иди за мной, — произнес он над ухом едва слышно.
Marisha (29-го, 41 год)
