-= Клуб начинающих писателей и художников =-

Монотонное тиканье часов, словно своеобразный пульс, делающий дом подобным живому существу. Спокойствие. В каждой мелочи можно было увидеть натуру обитателей. Стоило лишь внимательнее прислушаться.
Вот, фотография на комоде: счастливые лица тулятся друг к другу, теснясь, чтобы поместиться в кадр. Пожелтевшие от времени грамоты, напоминающие о достижениях детей, которые давным-давно выросли, покинули стены родительского дома, уже обзавелись семьями, и сами стали родителями. Быстро летит время.
А вон там, в серванте, пылится объёмная старушка-ваза, сотворённая в греческом стиле - немая свидетельница истории дома и его обитателей. Как часто тянулись к ней маленькие ручонки, которые искушала она своим необычным орнаментом, так пленяющим детский взор. По сей день не было ей покоя. Шаловливые лапки внучат Марьи Ивановны и её мужа, (хозяев этого дома) то и дело норовили дотронуться до неё, обвести крошечными пальчиками мудрёный меандр.
Каждая деталь дышала жизнью, окутанная уютом атмосферы, и могла поведать тому, кто был способен услышать, о самой хозяйке - далеко немолодой женщине, посвятившей всему этому жизнь.
Вечер мало чем отличался от многих других. Михаил Сергеевич, протянув усталые ноги после долгого дня, читал новую книгу, которая полностью захватила его внимание, а жена хлопотала вокруг да около, смахивая то тут, то там невидимые пылинки. Марья Ивановна всегда любила дом, называя своей стихией. Наводить везде порядок и уют было неиссякаемым желанием этой женщины, неизменной частью натуры. Даже на работе, в школе, где она работала учительницей младших классов, у неё всегда был идеальный порядок и некая душевная теплота, проскальзывающая в каждой мелочи, к которой та прикладывала свою руку, вкладывая в любую деталь часть самой себя.
Михаил Сергеевич, может и не был мужчиной её мечты, но Мария Ивановна любила его всем сердцем. С молодых лет они сумели сохранить то чувство, которое делало их единым целым, одной семьёй - не побоюсь назвать это настоящей любовью, которая с годами не теряла силы, а лишь крепла, с каждой трудностью пережитой вместе, бок о бок. Нельзя сказать, что между ними и вовсе не было разногласий, так как в мире нет ничего идеального, ибо всё куда многограннее, чем может показаться на первый взгляд. У них было трое взрослых детей: два сына и дочь, которые пусть и не так часто, но наведывались к ним, приводя внуков, поднимающих мирный покой этого дома верх дном. Но суета и детский смех только лишь больше оживляли всё вокруг, вытряхивая словно разноцветные камешки из шкатулки, воспоминания о былых временах. Каждый уголок таил в себе что-то своё, будто хвастаясь тем, что имеет это единолично и безраздельно.
Именно в этот вечер воспоминания нахлынули на Марью Ивановну неудержимым потоком, выбивая реальность из под ног. Руки невольно потянулись к дверце шкафа, который хранил в себе запечатленные на плёнку моменты из жизни. Одна за другой фотографии сменяли друг друга - словно долгие годы лихорадочно метались перед глазами.
Вот их их свадьба с Михаилом Сергеевичем, а вот рождение первенца: этот маленькая кроха, что смотрит своими огромными глазищами, так мало ещё знающими мир. А вот рождение близнецов - Максима и Катеньки. Сердце женщины защемило. Утирая тыльной стороной ладони солёные капли, стекающие по щекам, Марья Ивановна бережно переворачивала страницы альбомов, сковав шпилькой поседевшие пряди.
- Миш, а ты помнишь наше первое свидание? - не в силах скрыть переполняющие её чувства, тихо спросила женщина.
- Хем, ну конечно помню... - пробормотал Михаил Сергеевич в ответ, поправляя очки, не отрываясь от чтения.
- Подумать только. Если бы не тот кофе, который ты нечаянно перелил на моё платье, то всего этого не было... Ни Игоря, ни Максима, ни Катюши, ни всех этих лет... А я тогда так сердилась, что придётся возвращаться домой и переодеваться. Ты вызвал мне такси, и пригласил на ужин, в качестве извинения... Помнишь?
-Угу...
- Знаешь, я так много хочу сейчас сказать тебе... За всеми делами и работой, мы почти перестали говорить друг с другом.
- Дорогая, давай потом. Я так устал сегодня. Может быть завтра.
- Да, конечно, - заботливо проводя рукой по давным-давно тронутым сединой волосам мужа, согласилась Марья Ивановна, целуя дорогой, покрытый бороздами времени лоб. - Это может и подождать.
Но судьба решила иначе. В эту ночь сердце Марии Ивановны остановилось, и его стук растворился в тиканье настенных часов, которые словно пульсом отбивали жизнь дома. Она не исчезла, а всего лишь стала неотъемлемой частью того, чем жила всю свою жизнь.
Михаил Сергеевич так и не простил себе того, что сам лишил себя последнего разговора с женой. Но ничего было уже не изменить.
Марью Ивановну кремировали, так как она не раз утверждала, что даже после смерти не хочет покидать родные стены дома. Её прах был сохранён в старой вазе, сотворённой в греческом стиле, которую она так любила при жизни.
Михаил Сергеевич прожил после смерти жены чуть больше года. И всё это время его тело существовало лишь по инерции, ибо жизнь ушла вместе с Марьей Ивановной. Холодным, промозглым зимним утром, дух Михаила Сергеевича присоединился к пульсу дома, и наконец обрёл покой, в бесконечном времени, воссоединившись с женой.
Дом опустел. Лишь в серванте, две одинокие урны хранили в себе прах, под извечную монотонность стука стрелки, которая уже не имели никакого значения ни для Марьи Ивановны, ни для её мужа.