-= Клуб начинающих писателей и художников =-

1. Петербург. Танец солнца

Если бы я мог выбрать для себя смерть, я бы умер в огне, потому что огонь во мне. Он течет в моих жилах, он пылает в моих глазах, он даже тогда, когда я пишу картины - через кисть ламя вытекает на холст и ложится неровными мазками. От того картины получаются своеобразными. Я никогда не называю себя художником, но чувствую вечную потребность писать: играть цветами и контурами.

За последнее лето я написал ровно две картины и почти всем придумал названия, как мне кажется, нельзя лучше им подходящие. "Сердце наизнанку" - первая работа за лето. На желтом фоне безликий человек в шляпе и черном пальто. Он куда-то идет: бредет сквозь пустое пространство, где нет ничего кроме сводящей с ума желтизны. На его пальто приколота брошь в виде кроваво алой розы. Поэтому и название такое: словно сердце незнакомца вылезло наружу.

"Танец солнца" - вторая картина, написанная на багровом фоне. Солнце в верхнем правом углу пришлось писать, очерчивая по краю мою любимую кружку с портретом Дали, из которой я пью по утрам кофе. На картине негретянка, подняв тонкие руки к небу, танцует под барабаны её племени. Я любою смотреть на эту картину, хотя она не является моей лучшей работой.

Собственно, закончив «Танец» я и решил навестить своих старых приятелей, и мысль эта теплилась во мне до конца августа, когда я уже не мог ждать и полез в шкаф искать свою дорожную сумку.

Это было странное лето, начавшееся с тягостных раздумий и закончившееся в конечном итоге моим путешествием. Посетить нужно было пару города: начать с Петербурга (мне нравится называть этот город гордым Петербургом, а не нахальным Питером) и закончить в Уфе. Города эти были дороги мне, как память.

Через своего друга консьержа, работавшего в одном известном и пафосном отеле Москвы, получилось купить по дешевке билеты в Петербург и оттуда в Уфу. К вечеру того же дня мои вещи были собраны. Их было немного: все уместилось в рюкзак. Конечно же, я не мог не взять свои картины, потому что трезво решил раздарить их друзьям в качестве маленького клочка памяти обо мне. Не велик подарок, однако я точно знал, что моим друзьям он придется по душе.

 ***

В Петербурге меня встретил Саша, по дворовому – Саха. О нем я могу говорить долго, не только потому что раньше мы жили по соседству и сидели за одной партой в школе. Нет. Лучшими друзьями мы никогда не были, но спустя годы именно Саха разыскал меня в Москве через общих знакомых, а потом попросил переконтаваться у меня с месяц, чтобы заработать немного денег и снять себе отдельную комнату. В конечном итоге все получилось немного иначе: он прожил в моей квартире чуть больше недели и уехал автостопом в Петербург, мол, там проще. Не могу сказать, в чем это «проще» для Сахи заключалось, однако, он очень быстро освоился в этом северном городе и уже через месяц пригласил меня в гости.

Но в гости я ехал спустя три года после приглашения.

- Здравствуй, Саша! – поздоровался я со старым другом.

Он любезно принял из моих рук дорожную сумку с картинами и повесил её на плече.

- Ты изменился, - продолжал я, разглядывая Саху так, словно передо мной музейный экспонат. – Вырос! Слушай, я думал в нашем возрасте к низу растешь, а ты вон! Как башня.

- Перестань, - отмахнулся старинный друг. – Мы просто давно не виделись. Ты бы еще лет пять подождал, тогда бы вовсе не узнал.

Мы вышли из дверей вокзала, когда солнце в вечерних своих красках зависло над неровными крышами Петербурга. Красота, подумал я тогда.

Я шел за Сахой и мне, почему-то, не верилось в нашу встречу. Нет, это здорово, когда старые друзья встречаются – сразу возникает желание напиться, обсудить что-то или просто поболтать. Но в этой встрече было что-то другое. Саха сильно изменился и его рост тут не имел никакого значения. Взгляд. До этого игривый и хитрый, теперь его словно заволокло пеленой, и уже не было той искры, которой еще три года назад отличался мой друг. Он не боялся проблем или трудностей, всегда шел напролом, как ледокол, потерянный в арктических льдах, порой умея схитрить или, наоборот, грамотно вырулить ситуацию. Теперь он стал другим. Я не спешил говорить, потому что не знал о чем. Вроде все итак понятно: в Петербурге он более менее обосновался, у него работа и квартира в центре, пусть и съемная, у него, в конце концов, появилась любимая девушка. Все это я знал из письма, полученное незадолго до моего приезда сюда. Но вот о его настоящей жизни мне ничего не было известно.

- Мы пойдем пешком? – спросил я, проходя вокзал и через арку попадая в типичный Петербургский двор колодец.

- Мы уже пришли, - ответил Саха.

Квартира была однокомнатной, но с большой кухней. В ней можно жить троим, но на время пока я гостил в этом городе, Саха предоставил её мне одному, установив у окна раскладушку и застелив её шерстяным пледом.

- Сейчас придет Майя, и мы чего-нибудь поедим, - объяснил друг. – А пока мы ждем, предлагаю тебе отведать питерских плюшек. Еще у меня есть бошка, но возиться с ней честно не охота.

И вновь это странное чувство подмены. Никогда раньше, по крайней мере, когда мы жили в одном городе, Саха не говорил о наркотиках так, словно предлагает их только мне, а сам будет сидеть в сторонке и наблюдать за тем, как я выдуваю дым в потолок.

- Давай отведаем.

Не дожидаясь ответа, Саха достал с полки над духовым шкафом жестяную банку и вынул оттуда темно коричневый камень.

- Ты сейчас будешь летать, - впервые улыбнулся он, засовывая руку в прорезь между духовкой и стеной. Вытащил он оттуда пластиковую поллитровку из-под минералки.

Наделав плюшек, Саха быстро стал их варить и протягивать мне баллон, наполненный густым белым дымом. Уже после второй плюшки мне стало легче. По радио (в тот момент я слышал только его) передавали о трех утопленниках, выловленных из Невы. Первым делом я подумал, как это, наверное, холодно топиться в северной реке: и о чем могли думать эти идиоты, заходя в воду. Насколько же нужно быть психом, чтобы вообще решиться на самоубийство.

- Неделю назад мы ездили в Выборг, - голос Сахи, став в разы громче радио, прервал мой мысленный поток. Лицо моё покраснело - щеки жгло, словно я сидел напротив открытого огня. – Красивый город, но такой туман был, что на башне Олафа нас ждало одно разочарование.

- Ты говоришь, как голос за кадром в каком-нибудь дешевом российском фильме, - совершенно случайно заметил я и поймал себя на мысли, что не хотел произносить это вслух.

Саха многозначительно хмыкнул. Теперь он варил плюшку себе, не сводя глаз с бутылки.

- А ты ведешь себя так, словно не курил давно, - сказал он перед тем, как вдохнуть в себя молочного цвета дымок.

Так мы просидели с полчаса. И мне было хорошо или только казалось так – думать трезво я уже не мог. По крайней мере, плюшки дали тот эффект, который заставляет на время забыться и даже осознать что-то, обдумать, чтобы в конечном итоге все забыть. Я сидел и слушал Саху, а в голове роились сотни других мыслей. А Саха все говорил и говорил, то вставая из-за стола, чтобы поставить чайник, то снова присаживаясь и закуривая сигарету. Я же сидел, поджав под себя ноги и откинувшись на спинку дешевого диванчика из IKEA. Саха изменился, как пить дать изменился.

Потом пришла Майя и её друзья (девушка и парень). Парня все называли Котом и просили не давать ему молока, потому что у того на молоко аллергия.

- Я страсть как люблю молоко! – говорил Кот к Майе. – Налей-ка мне кофе со сливками!

Девушка же больше молчала. Если честно, я уже забыл её имя.

Остаток вечера мы просидели на кухне, общаясь и разговаривая на самые разные темы. Например, Кот, не понятно по каким причинам, поднял разговор о затонувших в Тихом Океане кораблях и утверждал, что океан проклят, что ни за что в жизни не станет переплывать его, даже если выиграет путевку в круиз. После третьей плюшки Кот долго молчал, но его место заняла Майя. Она сидела на коленях Сахи и поглядывала на меня густо накрашенными глазами.

- А ты, чем занимаешься? – спросила меня Майя.

- Да ничем особым, - ответил я, закуривая. – Сплю до обеда, читаю книги, иногда пишу картины. Кстати! – воскликнул я. По моему телу словно пустили ток. Такое странное чувство, когда вспоминаешь о запланированном. – У меня есть подарок для старого престарого друга. Где моя сумка?

- В прихожей, - ответил Саха.

Пока шел сто раз пожалел дарить картину сейчас. Не то время. Плюшки все же подвели. Я планировал сделать это наедине, в какой-нибудь непринужденной обстановке, задвинув долгую речь о нашей дружбе и о том, как редко мы теперь видимся. Но слово не воробей.

- Я не люблю дарить подарки, собственно, как и получать их, - начал я короткой прелюдии, держа картину за спиной. – И вообще хотел подарить Сахе кинетический песок.

На кухне повисла пауза. Мои укуренные друзья, старые и новые, впились в меня взглядом, как вампиры, и сверлили до дыр, как сверлят перфоратором бетонные стены. И только безымянная девочка мутным взглядом уперлась в пластиковый баллон, заваривая себе плюшку.

- Я так лучше воспринимаю происходящее, - объяснила она.

Говорить что-то дальше не хотелось. Я просто положил подарок на стол и вернулся на свое место. Честно сказать, мне было интересно наблюдать, как с довольными улыбками и непонимающими глазами народ пялился на прямоугольник в полиэтиленовом свертке, а безымянная девочка выдувала на него изо рта дым, словно от этого сверток должен расплавиться и наружу показаться сам подарок. Все молчали, не спеша нарушать таинство. Да, это было самое настоящее таинство, когда перед тобой что-то большое и осязаемое и ты перебираешь в голове сотни вариантов, что это может быть, и каждый думает о том, чего хочет он.

- Открывай же, - ткнул я Саху в бок, но Майя, выведенная моим голосом из растаманского транса, оказалась проворнее. И хрупкая текстура свертка не выдержала напора рук девушки. Материя разорвалась, издав свой предсмертный стон.

Еще с минуту они молча смотрели на картину, а потом оживились и ерзали. И дурман их стал отпускать, всех разом, даже безымянную девушку, которая вдохнула белый дым позже остальных. Её взгляд был сконцентрирован на картине, скользил по багровой глади полотна.

- Это «Танец солнца», - сказал я довольно.

И только Кот не обратил на мои слова никакого внимания, когда как остальные бросили на меня свои взгляды в ожидании, что я продолжу говорить, продолжу объяснять, бросая невидимую лестницу между их непониманием и мной.

- Я знаю этот танец, - вмешалась безымянная девочка.

Она встала из-за стола, на ходу закуривая сигарету и делая громче радиоприемник, из которого громко и быстро неслась мелодия – смесь электронных писков и гитарных струн, в переплетении с тяжелыми басами.

Девочка топала и хлопала в такт мелодии, трясла головой, медленно и плавно поднимали руки к потолку. Её закрытые глаза дрожали. Казалось, она вводит себя в очередной транс, намного сильнее растаманского – музыкальный транс уносил её прочь из духоты кухни. А все вокруг, кроме меня, подыгрывали ей, то издавая первобытные кличи – громогласные и твердые, то заводя шаманские песни, больше похожие на долгое мычание. Они хлопали по коленям, а потом по столу, и я чувствовал, как тонул в этом во всем, терпел бедствие, как корабль в проклятом Тихом океане. Мне становилось плохо…

***

Моя картина пролежала на кухне до самого последнего дня, когда, не трогая тишины и тайны утренней комнаты, в которой спал мой друг, я поймал на улице такси и уехал в аэропорт.

За день до отъезда мы хорошо погуляли, разъезжая по барам, коих слишком много в этом приторно сладком городе. С нами была Майя, и Кот, и еще куча народу, среди которых я так и не увидел безымянную девочку. К слову, она меня заворожила тем вечером на кухне, и я надеялся на еще одну встречу с ней. Но встречи не случилось.

В одном из баров мы с Сахой здорово напились, пока остальные раскуривались в машине у Кота. Не могу утверждать точно, но тогда мы стали ближе. Это как позднее зажигание: мы были знакомы всю жизнь и жили по соседству, но только долгое время разлуки и огромное расстояние, разделявшее нас все это время, сделали нас ближе. Это круче, чем любые плюшки.

- Я помню, ты целовался с моей девушкой, когда нам было по двенадцать, - вспоминал Саха, мутным взглядом поглядывая то на бармена, то на меня. Меня разорвало от смеха, как только я вспомнил ту прыщавую девчонку, которую звали Люся. – Между прочим, она моя первая девчонка. Представляешь, как это круто иметь девушку в двенадцать лет?

- Нет, - честно ответил я. – У меня и сейчас нет постоянной девушки, да и не было никогда.

- Жаль. Хотя, я тебе завидую. Ты не загнанный человек.

- В каком смысле?

- В прямом. Хочешь, едешь в Питер, а хочешь, - он выпил рюмку и налил себе еще из графина. – Куда ты там дальше едешь?

- В Уфу, - ответил я, чувствуя, что алкоголь в меня уже не лезет. – Хочу навестить Рому.

- Привет ему передавай.

Так мы проболтали приличное время, пока я не забеспокоился.

- Пойду, приведу остальных, - сказал я, выходя из прокуренного бара в холодную ночь Петербурга.

Улица стояла пустой, только машины, тесно прижавшись к бордюру, мирно дремали. Мне стало легче – давно нужно было выйти. Нашей машины я не нашел, но странным мне это не показалось. Я повернул налево и пошел вдоль пыльных стен старинных домов. Куда идти я не представлял – мне просто нужно найти нашу машину и Майю, чтобы привезти её в бар.

По пути много думал и размышлял. Саха не похож на счастливого человека и это не поддается объяснению. Жизнь его не скучна, хотя каждый сам чертит вокруг себя рамки тоски. Уставшим он тоже не выглядит – работа его не обременяет и не тяготит, по крайней мере, так мне показалось за то время, пока я гостил здесь. Что же не так? И я нес этот вопрос всю дорогу, не отпуская его: нес по тротуару вдоль улицы, и когда свернул в переулок, где меня ударил в глаза ослепительный свет фар. Я сбавил шаг – что за идиот не погасил фары? Потом я узнал этого идиота.

Кот и Майя, развалившись на заднем сиденье, сладко дремали, обнявшись. Она красива, подумал я. Её красота возбуждает. Кот же напоминал рыболовный крючок: тощий и сгорбленный. И как бы он не старался придать своей внешности новизны, крутости или даже пышности - делал пирсинг, колол татуировки, отращивал бородку – он так и остался для меня пустотой.

Кстати, о пустоте. Саха пуст, он пуст внутри. Он пол. Его изъел червь, о котором так много пишут и говорят, и которого принято называть одиночеством.

Сидя в самолете, я поставил точку в этой истории. Точку для себя, ни в коем случае не для Сахи, ведь о Майе и Коте я ему так и не сказал, тем самым, возможно, повергнув его в очередное болото одиночества. Его окружают не те люди, но так кажется только мне. Сам Саха от этого, возможно, кайфует.

2. Уфа. Сердце наизнанку

У него сердце наизнанку, потому что в последнее время мысли с трудом ложатся на бумагу. Выстраданные слова не укладываются в предложения, и вообще не всегда отражают всю суть задуманного. Тогда лист комкается и попадает в урну. Мысли же не выкинешь – с ними живешь.

Роман Будлянский считал себя писателем. Писал он всегда, сколько я знал его, и писал много – в основном в стол, для самого себя и узкого круга его читателей, среди которых были близкие друзья. Он нигде не публиковался за исключением скромной районной газеты «Колокол», где его текстами зачитывалась простодушная редакторша, и сам Рома был уверен, что он просто ей нравится.

С Будлянским мы познакомились на первом курсе института, когда нам пришлось вместе вести студенческую весну. Он учился на курс старше и напирал на филологию и зарубежную литературу. Меня же больше интересовала история языка. Разные курсы, разные кафедры, разные интересы. И этот вопрос – что нас тянет друг к другу?

- Ты чертов ублюдок! – он накинулся у подъезда, схватившись за воротник моей рубашки, затаскивая в полутьму подъезда.

Мне стоило бы сто раз подумать, прежде чем позволять целовать себя. Рому не особо заботила осторожность: он палился так, словно хотел закончить жизнь с бутылкой шампанского в жопе. Поддавшись безумию, я поцеловал его в ответ. С минуту мы стояли вот так, под лестницей, до тех пор пока наверху (этажом или двумя выше) не скрипнула дверь. Тогда меня швырнуло в сторону – внутри будто полоснуло лезвием, и я с укором посмотрел на Рому, мол, это ты чертов ублюдок!

- У тебя кофе есть? - спросил я затем.

 ***

Сидя в самолете, я думал о двух вещах: о небе и о Роме. Если в первом случае это были обычные мысли, которые не дают умереть со скуки, то во втором мне просто хотелось разобраться. С Ромой я не виделся больше трех лет, примерно столько же сколько и с Сахой до моего визита в Петербург (они, кстати, познакомились на сплаве в Белорецке, а потом выяснилось, что у них есть общий я).

Это были три дня, когда я жил на его съемной квартире-студии и все три дня мы только и делали, что нюхали дешевый фен и трахались под это дело. Нам было плевать на окружающий нас мир, за исключением тех случаев, когда приходилось бегать в магазин за минеральной водой и сигаретами. А после моего внезапного исчезновения, Рома написал небольшой рассказ, в котором главный герой убивал своего партнера в момент совокупления.

Рома злился, и я чувствовал это на расстоянии. Все дело в том, что я не люблю прощаться. Вот и из Петербурга я уехал по-английски – не прощаясь.

***                                                                                             
- Ты опять уедешь, ведь так? – размышлял Рома. – Вопрос только , как быстро тебе это надоест. В прошлый раз хватило и трех дней.

- У меня короткий отпуск, - ответил я. – Мне нужно еще в одно место, перед тем как я вернусь в Москву.

- Зачем тебе туда возвращаться?

Перед тем, как рассказать, что было дальше, хочу еще раз вспомнить нашу прошлую встречу. Это были три дня. Тогда я возвращался с Байкала, куда нас с друзьями занес самый глупый вопрос из всех существующих – а что если? Мы купили билеты и несколько суток тряслись в душном вагоне, где не открывались окна. Мы хорошо отдохнули тем летом, а на обратном пути я затосковал по Роме. Такое часто случается со мной и сейчас, но теперь я могу подавлять в себе и тоску и скуку, стоит только взяться за кисть и краски. Тогда я еще не рисовал так часто и с интересом.

По дороге в квартиру-студию мы пропустили пару бокалов нефильтрованного и, как нормальные люди, поболтали о насущных проблемах.

Не сказать, что я стесняюсь своей натуры, ведь я тот, кто я есть. Это в пятнадцать тебя пугает желание лечь под мужика, и ты ничего не можешь сделать с дрожью внутри. Взрослея, ты просто принимаешь свои пороки.

Все три дня мы провели в квартире, и все три дня Рома читал мне вслух свои рассказы, одни из которых я восторженно слушал, другие же пропускал мимо ушей. Рома – писатель на любителя, как я художник. Однако, ему нравится, когда его слушают, и он без умолка может проговорить всю ночь. И раньше я готов был его слушать: мне нравился Ромин голос и его картавость. Теперь же все по-другому.

- Потому что я хочу вернуться, - сказал я с напором, не имея желания продолжать этот разговор.

- Мы бы могли…

- Послушай меня, - прервал я. Внутри закипала злость. – Я понимаю, о чем ты, но мне все равно придется вернуться. Я не смогу жить здесь. Не смогу жить, как ты.

Рома отвернулся к стенке. Больше он не говорил.

Я долго молчал, успокаиваясь. Ему не стоило поднимать эту тему, а мне не стоило так грубо отвечать. Моя привязанность к Роме играла в тот момент злую шутку, но я ничего не мог поделать.

- Ты живешь, как отшельник. Выживаешь на пособие по безработице, прозябаешь в четырех стенах. Не надоело? – я говорил очень тихо и медленно. – Если хочешь, я увезу тебя.

И тут внутри все сжалось. Слова сами пришли на ум и выскользнули так внезапно, что Рому затрясло. Он накрылся с головой простыней и застонал.

- Ты не должен воспринимать это так будто я тебя жалею, - продолжил я. Время пришло. Было необходимо высказаться. Нам обоим. – И ты прекрасно знаешь, что пока мы в этой стране нам не быть вместе, а встречи раз в три года, сам понимаешь, не могут удовлетворить ни тебя, ни меня. Я бы предложил тебе бежать заграницу, туда, где нас поймут. Хотя, почему нас нужно понимать? И что хорошего в том, если нам разрешать вести тот образ жизни, о котором ты так мечтаешь? Мы изъян. Чирей. Один большой чирей.

Рому трясло все сильнее. Я оставался лежать на спине и смотреть в потолок. Мелькнула яркая вспышка голубоватого света: чья-то машина припарковалась под окнами.

- У меня для тебя кое-что есть, - вспомнил я о картине, которую хотел подарить.

Рома вынырнул из-под одеяла и повернулся ко мне лицом.

- Ты много читал мне своих рассказов, а я вот ни разу не показывал тебе своих картин. Теперь я хочу оставить тебе на память одну из своих работ. Это не Ван Гог, конечно, но мне будет приятно знать, что ты смотришь на картину и вспоминаешь меня.

Я стал шариться по квартире в поисках дорожной сумки. В голове стояла ночная бессмыслица. Зачем я наговорил ему столько дерьма? Это сведет его с ума как минимум.

- Надеюсь, это будет хорошая память обо мне.

Я снял полиэтилен с картины и посмотрел на свою работу в тусклом свете настольной лампы. Она великолепна, подумал я тогда. Проста, но великолепна. Всего три цвета: желтый фон, черный силуэт и красная брошь в виде распустившейся розы. Но была в этой картине тайная сила, когда просто смотришь на неё.

- Что там? – спросил из-за спины Рома, протягивая руку к картине. – Ничего в ней не понимаю.

- Она называется «Сердце наизнанку», - объяснил я. – Мое сердце, Рома. И твое тоже. Наши сердца, - и мне было приятно смотреть ему в лицо и наблюдать, как оно меняется. Сейчас оно восторженно улыбается, по-детски наивно.

- Спасибо.

Мы вернулись в кровать и закурили. Рома продолжал разглядывать картину и все время говорил:

- Повешу её над рабочим столом. Ты знаешь, у меня родилась хорошая идея для рассказа. Я обязательно вышлю тебе его, чтобы ты почитал.

В его словах я словно задыхался, тонул, погибал. Он умел говорить, вызывая чувство вины, заставляя думать: я не должен был приезжать, я не должен был даже думать о поездке сюда. Зачем ты сюда приехал?

- Однажды, - я прервал бесконечную речь Ромы, так нагло и бестактно, что на миг забыл, о чем хотел сказать. Вновь затрагивая одну и ту же тему, я даже не надеялся на понимание с его стороны. – Однажды мы уедем, вот увидишь. Ты и я соберем вещи и уедем. Нам будет хорошо там, где мы окажемся, и тебе не придется больше жить в этой студии, ты сможешь гулять по улицам и гордо заявлять о себе. Тебе не нужно будет бояться.

Я дотронулся до его пылающего лица и нежно поцеловал. Нужно было закончить:

- А до тех пор, прошу тебя, терпи! Я уеду завтра с утра. Мне нужно, понимаешь? И обещаю, что в следующий раз, когда мы увидимся с тобой, я увезу тебя далеко-далеко. Вот увидишь! Начинай собирать вещи.

3. Сквозь дыры рваного неба

Если бы я мог выбрать для себя смерть, я бы умер в огне.

У меня больше нет сил. Я выжит и раздавлен. Нет больше сил писать картины: рождать пламя, которое через кисти ложится на холст. В моей квартире больше не свежо и мало света – бордовые шторы плотно скрывают день снаружи. Все чаще я сижу на диване, укутавшись в плед, и смотрю в пустую стену. Внутри огонь и он сильно жжет. В крови слишком много героина, но когда он весь кончается, вены вздуваются, а тело ноет так, словно меня бьют палками.

Я выхожу на улицу каждый день, но буквально на полчаса, чтобы отдышаться. Прохожие обходят стороной, потому что мое худое посиневшее тело их пугает. Меня колотит теперь постоянно, пока я не раздобуду очередной дозняк и не вколю его в себя. Тогда наступает спокойствие, я возвращаюсь на свой диван и хохочу.

На днях у меня отключили воду. Неоплаченные счета остались лежать на журнальном столике. Мою квартиру арестовали, а меня угрожают выселить. Но я не тороплюсь. Мне просто интересно, что будет дальше. Скажу лишь, что готов ко всему. Это, как в мое последнее путешествие из Москвы в Петербург и из Петербурга в Уфу. Саха потом мне звонил и приглашал приехать на Рождество и на белые ночи в июне. Я согласился, но так и не поехал. Продолжая молчать про Майю и Кота, подозревал, что совершаю ошибку. Теперь уже все равно: прошлой весной Саха (скорее всего под чем-то), танцуя на подоконнике, поскользнулся и упал с высоты третьего этажа. Слава Богу, остался живой, но головой помешался. Как рассказывала мне потом Майя, с которой я созвонился после, Саха стал нервный и раздраженный.

- Он вспомнил про твою картину, - рассказывала девушка. – Кинулся на подоконник и стал танцевать. Ну, и шмякнулся вниз!

Теперь уже все равно. У меня больше нет сил ездить по друзьям. В моих глазах только пустота стены напротив и изредка лицо человека, изнасиловавшего меня бутылкой. Это лицо я буду помнить всегда, и видеть периодически. Такие видения заменяют мне телевизор.

А еще я полюбил лежать на газоне в парке, когда дни выдаются теплыми. Смотрю в рваное небо, и сквозь его дыры на меня ложится тоска. Это прекрасно, когда тебя не колотит, а в остальном хуже пытки. Лучше всех меня бы понял Рома, но его нет даже за тысячу километров от Москвы. Это он (я утверждаю на все сто процентов) высоко в небе льет на меня эту мерзкую тоску и улыбается. Наконец-то, он смог увидеть все мои ошибки. Только стоило ли?

К слову, Будлянский выстрелил себе в сердце в тот день, когда я уехал. А через месяц меня изнасиловали. И он, и я – два полных идиота. Его сердце в прямом смысле стало наизнанку, а мое еще бьется, но вопрос лишь в пистолете. У Ромы он был. Старый травмат, о котором я ничего не знал. А у меня нет пистолета, но мне он и не нужен. Ведь есть столько способов свести счеты с жизнью…