ГЛАВА 1
….. В этот год весна пришла очень рано. Не помню точно, какой был месяц и тем более число, но в теплом воздухе носились открытки с поздравлением 8 марта. Снег сошел очень быстро, и до самого лета стояла сухая и очень жаркая погода. Меня забрали с интерната поздно, когда все ребята, у которых были родители, уже как неделю отдыхали дома. В то же лето мать и «бабушка» Вера решили, что пора съездить в Ленинград. «Бабушка» Вера давно уговаривала мать:
- Нин я так и помру, не съездив туда: - Печально потупив взгляд в пол, тихим голосом говорила она.
«Бабушка» Вера болела открытой формой туберкулеза, который она заработала в лагерях и жить ей, по заверению врачей, оставалось не так уж и много. Вот и решили они с Ниной, наконец, этим летом отправится навестить в Ленинграде родных «бабушки» Веры.
Мне и моей матери она не была родной, но я ее называл «бабушка» Вера. Когда они первый раз приехали ко мне в детдом, я не знал, кто есть кто! Мы после занятий в спортзале шли на обед и тут вдруг ребята из старшей группы, которые увидали меня, загалдели:
- К тебе две мамы приехал!
Я сорвался с места и побежал в холл, где у нас обычно сидели посетители, там сидели две женщины. Остановившись в пару метрах от них, я не как не мог сообразить, где моя мама?
Они обе встали и молча, обняли меня. Одна из них оказалась моя мать, а другая очень хорошая женщина, которую я впоследствии начал называть «бабушка» Вера, но сначала я их называл Мама Нина и Мама Вера. Они встретились на зоне, где обе отбывали наказание за различные преступления.
Нина «бомбила» поезда. Заходила в вагон поезда и рассказывала, что у нее украли деньги и документы и ей не на что уехать домой. Обычно мало кто оставался равнодушным к этим сказкам, и она всегда имела хорошей доход, которого хватала не только на жизнь, но и на веселое время провождения. Мне тогда было два года, когда она родила дочь, которую назвала Марина. Естественно я ее не помню, но по рассказам матери Марина была очень красивой девочкой, а я ее очень ревновал. Мать рассказывала, что я часто устраивал истерики, когда она держала ее на руках. Я вставал напротив и истощенно орал:
- Мама, « маина пахая», «пачит и пачит», возьми «ваею на учки».
Маринка была грудничок, и мать кормила ее лежа на вокзальной лавке отвернувшись к спинке. Однажды при кормлении мать уснула и приспала Марину. Спасти ее не удалось. Марина умерла. Матери дали срок, а меня отправили в детдом.
На зоне мать встретилась с Верой. Не знаю, что их там связывало, но они подружились. Вера отбывала срок за убийство своего мужа. У Веры была очень тяжелая судьба, да и у кого она была легкой после войны, а тем более у блокадницы.
Во время войны Вере было четырнадцать лет, и весь ужас блокадного Ленинграда она полностью пропустила через себя. Она тушила фугасные бомбы, после разрыва, которой у нее на ноге остался шрам от осколка. Она, как и все, испытывала страдания от потери близких, страдания от голода и в какой-то момент, как и все, перешла ту грань, когда надо было выжить любой ценой. Она выжила, но на этом испытания не закончились. Ее перевезли на большую землю, там долго лечили и все-таки подняли на ноги. Она вышла замуж родила двух детей, но толи сказалась блокада, толи еще что, дети умерли. Вера начала пить и на этой почве начались скандалы с мужем. В итоги она его долбанула чем-то тяжелым по голове, да так сильно, откуда только силы взялись, в общем убила. Ей дали очень большой срок, который она полностью отсидела до конца. Там в лагерях она заболела туберкулезам. «Тубики», как называли их зеки, жили отдельной кастой, но женщины, особенно со слабым здоровьем, быстро заражались от них. Что интересно я с «бабушкой» Верой ел почти из одной тарелки, иногда даже доедал за ней ее конфеты, но Бог меня миловал – я не заразился туберкулезом.
После первой встречи в детдоме, мать мне сказала, что скоро, заберет меня, но они не появлялись дня три. Для меня это время казалось вечностью, и я уже начал думать, что все это мне приснилось как хорошей детский сон.
В тот день мы гуляли на улице нашего детдома. Было лето и очень тепло. Я до сих пор помню запах полыни, который бушевал в саду. Запах южной полыни терпкий и пряный он особенный и не похож на среднерусский запах полыни. Только намного позже в бане, когда для запаха в парной вешают веточки полыни, мне вспомнился тот далекий южный запах. Неожиданно меня кто-то окликнул:
- Валера!
Я поднял голову и огляделся по сторонам:
- Валера! Я здесь! Иди сюда!
За забором из железных прутьев стояла мама Нина и махала мне рукой. Я опрометью бросился к ней, и хотел было заорать от радости, но она, прижав палец ко рту, дала мне знак, чтоб я замолчал. Подбежав к ней я остановился и растянув рот в глупой улыбки уставился на нее.
- Иди к калитки, там Вера тебя ждет. – Почему-то шепотом сказала она мне.
Не задавая вопросов я потрусил к калитки. За кирпичной стойкой меня действительно ждала «бабушка» Вера.
- Валер ты хочешь поехать с нами? – Улыбаясь, спросила она меня.
Молча кивнув головой я протянул ей руку, и мы пошли в сторону такси, которое, как оказалось, дожидалась нас. Усадив меня в салон «бабушка» Вера неожиданно для меня свистнула и села рядом. Через минуту, на переднее сидение, уселась мать. Машина тронулась и мы поехали.
- На вокзал. – Коротко и властно сказала мать водителю.
Он кивнул ей в ответ и больше ни кто, ни проронил, ни слова до самого вокзала. Я смотрел в окно машины, и мне было все равно, куда и зачем мы едим. На тот момент для меня было самым главным, что бы эти люди меня больше не оставляли одного.
На вокзале мы прошли в дальней конец пирона, и я сел между двумя новыми мамами. Ждали мы не долго, подошел поезд, мы сели в вагон и с этого момента моя жизнь потекла по новому руслу.
Сейчас, осмысливая те события, я поражаюсь их хладнокровию. На руках, у обоих, были только справки об освобождении, а они приехали в горд Волжский, пришли в детдом и через три дня, продумав свои действия, просто выкрали меня. Так втроем мы оказались в не закона. На поезде мы доехали до города Сочи. У меня долга хранилась первая фотография, которую мы там сделали, но с годами она, куда-то затерялась. Я, на фоне каких то цветов, сидел в обнимку с улыбающейся матерью, а в углу было написано «Сочи 1967 год».
Однажды на вокзале, где мать работала привычным для нее способом, мы чуть опять не расстались. В одном из залов вокзала Сочи есть фонтан и когда мать пошла в туалет она меня оставила с «бабушкой» Верой:
- Постой здесь, а я пойду куплю сигарет. Только не куда не отходи. – Сказала мне «бабушка» Вера.
Я облокотился о край фонтана начал смотреть на рыбок. Через какое-то время я оглянулся по сторонам и не увидел близких мне людей. Я заревел. Ко мне подошла женщина и ласково спросила:
- Ты что плачешь? Ты заблудился?
Я стоял и ревел, не зная, что ответить.
- А где твоя мама? – Продолжала она расспрашивать.
- Не знаю! – Сквозь слезы выдавил я.
- Ну, пойдем в месте ее поищем. - Взяв меня за руку, сказала она.
Так, вдвоем, я, ревя, а она озабоченно озираясь по сторонам, мы двинулись к выходу из вокзала. Только мы вышли на улицу, как с заде подскочила «бабушка» Вера и с размаху врезала сумкой по голове этой женщине.
- Ты куда сука его ведешь. – Злобно прошипела она. При этом вырывая мою руку из руки женщины.
- Вы что сума сошли? – Завизжала женщина.
- Он плакал и сказал что заблудился, а я решила ему помочь. – Продолжала визжать она.
- Я тебе сука, помогу сейчас, на тот свет отправится, если ты не заткнешь свою пасть. – В пол голоса , но четко, выговаривая каждое слово, закончила «бабушка» Вера.
Мы развернулись и пошли обратно в зал, где нас ждала взволнованная мать.
- Что случилось? Где вы были? – Беря меня за руку, спросила мать.
- Нин, надо от сюда уезжать! – тихо сказала «бабушка» Вера.
- Там баба может, хай поднять! Она чуть Валерку не увела, мол, тот заблудился.
После этого случая они решили податься в Грузию, а оказались мы в Абхазии город Чаква.
Там, со справками об освобождении, можно было, легче устроится на работу. Нам дали комнату в бараке, а работать матери и «бабушки» Вере предстояла на уборки чайного листа. Абхазы с первых же дней восприняли двух Русских женщин, как блядей и в первую же ночь постучались в дверь нашей комнаты. Мать с «бабушкой» Верой были бабы тертые и сразу смекнули, что их в покои не оставят, если не предпринять каких то мер. Так как удобства были во дворе, то на ночь в комнату поставили помойное ведро, куда мы перед сном по очереди сходили по маленькому. Когда, раздался стук в окно, я уже дремал и не слышал начала диалога, но когда начали барабанить в дверь, я проснулся и увидал такую картину. «Бабушка» Вера стояла с помойным ведром в руках, а мать открывала дверь. Как только дверь открылась на пороге появился улыбающиеся абхаз:
- Зачем так долго не открывал –а? – Начал было он.
В это время мать скомандовала «бабушке» Вере:
- Даваай!- И та окатила помоями из ведра абхаза.
Он отступил назад, и мать быстро захлопнула дверь. На улице раздался, жутки вопль и ор на непонятном мне языке. Почти до утра мы держали оборону ожидая любой пакости от него, но как не странно все обошлось. С тех пор, каких - то активных действий со стороны мужского пола не наблюдалось, зато абхазы зауважали мать и «бабушку» Веру. Работницы из них, надо сказать честно, были не важные. Они часто просыпали на работу, а то и откровенно прогуливали. Дело доходило до того, что бригадир утором стучал в окно и сиплым голосом кричал на всю улицу:
-Нин, Вер на роботу пойдешь?
Иногда они брали на сбор чайного листа и меня. Долго сидеть на одном месте я не мог и постоянно крутился у них под ногами, что привило к тому, что я стал оставаться возле дома и гулять с абхазскими детьми. Не помню, чтоб у меня возникали проблемы с ними, да и общался я как то с ними без труда. Мало того, они меня оберегали от всяких детских неприятностей, я для них был другой. Барак наш стоял на горе, с которой открывался шикарный вид на море и порт. Правда, когда на море был шторм и дул сильный ветер, то он приносил большие капли морской воды и тогда гулять меня, не отпускали.
Так мы жили какое то время, пока мать не вызвали в милицию. Конечно, ее объявили в розыск, и по ориентировки она подходила на ту женщину, которую разыскивали в связи с похищением ребенка из детдома. Отделение милиции располагалось в городе, и мы туда пошли втроем. Мать зашла в милицию, а я с «бабушкой» Верой остался на улицы. Так как начиналась осень, мне на днях купили осеннее пальто и я с важным видом, засунув руки в карманы, разгуливал по двору. Мать долго не выходила , а мне было скучно. И тут мое внимание привлекли куры. Они мирно копались возле деревянного мусорного ящика, и я решил поймать одну из них. Не вынимая рук из карманов пальто, я сначала решил догнать одну из них, но куры оказались проворней, чем я думал. Поразмышляв, я решил, что бежать надо быстрей, чтоб догнать курицу. Снова, не вынимая рук из карманов, я припустился за курицей, и неожиданно споткнувшись, плашмя, грохнулся на землю. Падая, мне нечем было смягчить свое падения, я со всего маху ударился лицом обо что-то твердое и острое. Это оказалось горлышко от разбитой бутылки. Я заорал благим матом от боли и страха. В тот же мгновение меня кто-то поднял на руки, кто это был я не видел, мое лицо было залито кровью.
- Валера! Что с тобой! - Орала «бабушка» Вера над моей головой.
Что происходило дальше, я не помню. Как потом оказалось, на крик выбежали милиционеры и мать. Кто-то остановил первую попавшею машину, а в ней как по волшебству ехал хирург местной больнице. Меня положили на задние сидение и врач осмотрев мое лицо, успокоил мать:
- Глаз цел. Глубокий порез над бровью и все!
Не знаю, что и как объясняла мать в милиции, но ее не задержали, а меня не отправили обратно в детдом. Может тот случай с порезом, а может и уважение абхазов к матери и «бабушки» Вере сыграли свою роль в той ситуации, но мы были на свободе. Через пару дней, как только мне сняли швы с брови, мы уехали.
Мать и «бабушка» Вера были своеобразные люди. Зона наложила свой отпечаток на форму их общения. Мат был нормой для изложения своих мыслей особенно в возбужденном состоянии. Я как губка впитывал этажность неформального языка. Мне казалось это забавным и как будто еще больше объединявших меня с ними. Но в скорее я начал получать по губам и довольно сильно. Мать с «бабушкой» Верой во время опомнились, что я зашел слишком далеко и все чаще, своим поведением и ненормативной лексикой, ставил их в неловкое положение. К тому же, вероятно чувство вины со стороны матери, привело к вседозволенности и болованию меня. Я быстро обнаглел и вел себя довольно развязано. Однажды мать взяла меня на работу. Я ходил, держа ее за руку, с нею по вагону, в то время как она, переходя от купе к купе, рассказывала свою «историю»:
- Граждане пассажиры!
После вступления она делала паузу. Дожидаясь когда все, кто находятся в поле ее зрения, сосредоточат свое внимания на ней. Почти всегда все замолкали и с интересом ждали , что будет дальше. Исходя из ситуации она всегда, что -то добавляла в свою речь. Голос, при этом, не был плаксивым или болезненно дрожащим. Уверенным, с слегка скорбной интонацией, голосом, она продолжала:
- Мы с семьей отдыхали в пансионате. Мужа отозвали с отпуска по работе. На вокзале у нас украли деньги и документы. Помогите собрать на билет, что бы уехать домой. Если вы оставите свой адрес, то по приезду в свой город, я обязательно вам вышлю деньги. – Прижимая меня перед собой и не прерывая своей тирады, оглядывала она пассажиров.
Как правило, наступала тишина секунд на двадцать, после чего кто с бормотанием, кто, молча, лез в кошелек, и дальше мать собирала заработанные таким образам деньги. Потом она переходила к следующему купе и все повторялось. Так вот однажды после того как мать закончила объяснять свою ситуация, я тут же продолжил:
- И дайте блядь, денежку на покушать, а то я давно шоколадку не ел! – опустив голову, закончил я.
Народ в купе опешил. Они ожидали всего что угодно, но не такой речи, какую им выдал сопляк лет 6-7. Мать, надо отдать ей должное, извинившись и не предпринимая не каких мер по отношению меня, быстро ретировалась из вагона. Зато после того, как мы оказались в относительно безлюдном месте, мне досталось по полной программе. Она не церемонилась со мной и синяки еще долго мне напоминали, как надо и как не надо себя вести в той или иной ситуации.
Была уже глубокая осень, когда мы приехали на станцию Столбовая. Оставив меня с «бабушкой» Верой, мать поехала к своей матери поговорить, о том, чтоб оставить меня у ней. Но не сложилось, та на отрез отказалась имеет со мной и моей матерью дело. Оказывается к ней приходил участковый и расспрашивал о матери – где она и когда приезжала последний раз. Утром, дав мне шоколадных конфет и машинку, мать выпроводила меня на улицу, а сама с «бабушкой» Верой начали решать , что делать дальше? Я, выйдя на улицу, сразу привлек внимания двух хозяйских собак. Рот, руки и машинка были перемазаны шоколадом. Хозяйские собаки, критически оглядев меня, и поняв, что опасности я им не представляю, решили поинтересоваться, чем это от меня так вкусно пахнет. Они сначала обнюхали мое лицо, руки затем лизнули меня по щеке и в итоге осмелев, сожрали мою конфету и машинку в придачу. Хотя я и был маленький, но сообразил, что дальше они могут заинтересоваться и мной как обедом. С ревом взлетев на крыльцо, я забарабанил в дверь и что есть мочи заорал:
- Помогите! Меня сейчас собаки съедят! – вопил я под дверью.
… Мать и «бабушка» Вера сошлись на том, что надо ехать в Тулу в поселок Скуратова. Там жили бывшие знакомые зечки. Мать решила хотя бы зиму отсидеться у бывших подруг по лагерям.
Marisha (29-го, 41 год)
