-= Клуб начинающих писателей и художников =-

Стрийя с трудом разомкнула смёрзшиеся веки, увидев очерченный древесными кронами кусочек неба... И в тот же миг нахлынуло всё то, что происходило с телом, покуда она парила в неведомых далях, застигнутая приступом. Ломило пальцы в варежках, мышцы, сведённые судорогой, прихваченные морозом, отзывались тянущей, острой болью на всякую попытку шевельнуться. Шипя разъярённой кошкой, Стрийя перевернулась на живот, встала на четвереньки, чувствуя, как руки и ноги пытаются жить своей жизнью... Лыж на ногах не было - слетели, видать, когда накрыло... Бывало, что и ломались.

Ворочая неподъёмной головой на деревянной шее, она огляделась. Вон и лыжи - целы, хвала лешему.

Снег оказался выбит, вытоптан на пятачке три на четыре. Стрийя даже присвистнула - вот это её покатало! Обычно бывало скромнее, а сейчас и ощущения такие, будто стая кабанов протопталась по бокам, спине.

- Крепнешь, гадина... - пробормотала Стрийя едва слышно - язык тоже плохо слушался. Хоть не завалился, не перекрыл дыхание, а то, быть может, и не мучилась бы сейчас вот так, пытаясь вновь вернуть тело под свою волю. На душе царило мрачное веселье, как бывает с человеком, страдающим от неизлечимого недуга. Падучая зараза впервые поймала её три года назад, когда маленький братик, дурачась, выпрыгнул из-за угла, желая напугать её. Застигнутая врасплох Стрийя помнила лишь вспышку, ударившую по глазам. А потом ей показали её собственное разорванное платье, перекушенную палку, которую кто-то втиснул ей между зубов, чтобы не задохнулась, синяки и царапины на руках отца и соседских парней, пытавшихся удержать бьющуюся в конвульсиях девчонку, показали пятна пены, бурлившей на губах как у бешеной собаки... С того момента семейный дом стал для неё чужим.

- Кому ты, припадочная, нужна? - так прямо и спрашивал отец, хмурый и мрачный, расстроенный из-за того, что по деревне пошли шепотки. То, что болезнь мучала его родную кровь, огорчало главу семейства в последнюю очередь - Стрийя это видела и остро чувствовала. Суровая жизнь окаменила родительское сердце, и если мама ещё жалела тайком старшую дочку, то отец, выражаясь языком городских купцов, уже списал её - как списывают больную скотину. Жалко, конечно, но голов ещё полно. Пятеро, считая без Стрийи. Так что есть кого удачно выдать замуж, удачно женить, есть кому содержать в старости. Старшая же - отрезанный ломоть, упавшее яблочко, которое хоть и недалеко упало, но на ветку не вернётся, не сможет тянуть питательные соки семейного уюта, принадлежности к семье. Волчонок, прогнанный из стаи - и ещё куча других слов, которыми Стрийя называла себя, собираясь зимним вечером прочь из дома...

Тогда было морально тяжело - встать на лыжи и укатить из дома. Сейчас же - физически тяжело встать на лыжи и укатить домой. Всего десяток вёрст по лесу, хорошо знакомому и искатанному - но на деревянных, схваченных морозом ногах это равносильно подвигу. В принципе, не впервой. Бывало дело - правда, тогда было не так скверно. Тогда была подготовка, сказала себе Стрийя, пытаясь сохранить шаткое равновесие на неверных ногах… Надо ещё откопать карабин из-под снега, вон, приклад торчит.

Живот голодно проурчал – Стрийя только хмыкнула. Придётся опять тратить запасы, о походах в лес теперь нечего и думать ближайшие дня три, которые она проведёт, почти не вставая с кровати, разве что печь затопить.

Стрийя, чувствуя вместо гибкого позвоночника толстую сосулину, грозящую сломаться при любом неосторожном движении, припала на одно колено, нашаривая одубелой рукой ремень карабина в снегу, совершенно не ощущая деревянными пальцами холода. Не отморозить бы, а то бабушка Маня враз отрежет за ненадобностью. Первая ворожея во всем посёлке, наверное, опять будет тяжко вздыхать, увидев Стрийю после очередного припадка. Чует она болезни. И её болячку тоже почуяла, когда Стрийя забрела в посёлок в поисках дома. Она и подсказала, и показала, и смотрела на неё грустно, приговаривая, что такая красивая и прихворала.

Такими же трудами собрав лыжи с палками, втиснув ноги в лыжные крепления, она неловкими, неуверенными шагами, будто младенец, делающий свои первые шаги, встала на свою лыжню и осторожно заскользила назад, постепенно набирая скорость. Пальцы рук и ног начинало зверски ломить – согреваются, согреваются! Если болят, значит, живые!

Придушенно шипя, Стрийя петляла следом за лыжнёй, ругая себя за непредусмотрительность – знала бы, где свалит приступ, не шарохалась бы по кустарникам и подлеску. Соломки бы подстелила, знай, где упадёт, фигурально выражаясь.

Спина согревалась гораздо быстрее и легче, хотя позвоночник ломило основательно – застудилась наверняка. В старости это ещё сильнее отзовётся. Если доживёшь до этой самой старости, хмыкнула Стрийя про себя. Ладно, не ныть, ножками раз-два, раз-два, ручками раз-два, раз-два, пальцы ох как ломит, отпали бы совсем тогда уж, чем так болеть…

…Посёлочек, старый и почти что умерший, открылся с пригорка, когда совсем стемнело. Огоньки окон горели только в доме кузнеца Мирона да бабы Мани. Её же окна уныло и безжизненно чернели. Как и окна ещё десятка домов, покосившихся от ветхости и запустения.

Спуск по крутому склону вышел лихой – что в обычном состоянии давалось легко, сейчас стоило немалых усилий, чтобы сохранить равновесие и не зарыться головой в снег. С некоторым трудом остановившись, Стрийя заковыляла к въезду в посёлок…

Дом и впрямь сохранил тепло. Оставив лыжи в сенях, она ввалилась в дом, сбросив на пол карабин, привалилась к печи спиной, прикрыв глаза… Через какое-то время обильно налипший на одежду снег начал таять, даже послышалась капель. Снаружи едва слышно шумел лес, ветер тоненько подвывал в щелях на крыше. Эта первобытная мелодия вгоняла в лёгкое забытьё, тело горело под одеждой, почти утратив границы.