Валин дом был из кирпича красного цвета, с выложенными узорами окаймляющие весь дом по периметру белым силикатным кирпичом. Весь небольшой, но двухэтажный дом утопал в зелени не только от пышного фруктового сада, тянущего свои ветви во все стороны, даже за забор, угощая прохожих своими плодами. Стены дома густо обвешены зарослями плетущегося дикого винограда, который скрыл под собой весь первый этаж, и устремлялся оплести весь дом выше, а хозяева были видимо не против, позволяя опутывать дом, следя лишь за тем, чтобы дикий виноград не запутывал окна. Плотный деревянный забор, высотою в человеческий рост, выкрашенный не так уж давно, всё-таки был стареньким, местами рассохшимся, так что между плотных ранее досок втиснулись теперь сантиметровые щели, через которые плохо, но всё-таки видно происходящее во дворе. В глубине двора я заметил маячащую женщину в цветастом халате. Женщина хлопотала быстрыми движениями под виноградной беседкой накрывавшей целиком двор, она уходила за угол дома и вновь появлялась. Во всём дворе присутствовала аккуратность, белые бетонные дорожки, уходили от дома в разные стороны, исчезая в зарослях цветов, и всякой съестной зелени и овощах. Моё присутствие выдал маленький цепной песик, подскочивший к самому забору, он бросался отвержено с хрипловатым лаем. Вскоре открыв калитку, показалась та женщина, имевшая примечательное русское лицо, схожая отдалёнными чертами с Валей, открытое лицо, слегка загоревшее, поддёрнутое временем и обстоятельствами, на голове короткая стрижка присущая провинциальным дамам за сорок лет, слегка взъерошенная сверху для придания объёма, но, тем не менее, дополняла и делала внешность приятной. Женщина сначала удивилась, затем улыбнулась мне, и в этой улыбке угадывалось внешнее сходство с Валей, которое наталкивало на мысль о самом близком родстве. Она, слегка наклонившись, выглянула за калитку и одной рукой придерживала воротник своего просторного халата, большое декольте которого открывало на обозрение любопытные её места.
- А, это ты Алексей? Что Валю позвать?
- Нет не нужно, она знает, я её жду.
Тут же выпорхнула из-за неё Валя, спустя несколько секунд в проёме калитки появилась бабушка Вали Нина Кузьминична, тут же выскочил мальчишка лет двенадцати, видимо брат Вали, достаточно одного взгляда, что бы определить в нём сущего хуторского сорванца, который не ограничится только воровством соседских яблок. Позади всех обозначился отец, но он не выходил, а остался во дворе, не найдя для себя интересным это событие, мне даже показалось, что он слегка нетрезв, и где-то в глубине двора закряхтел, не вставая, дед. Все они дружно цыкали у калитки на маленького пёсика рвущегося неистово в своём лае, который честно зарабатывал себе на корку хлеба, но уж чересчур картинно. Кое-как угомонив пёсика, не без помощи угроз, мама Вали задержалась в проёме калитки, бабушка увидела меня, заулыбалась как все бабушки нашей необъятной России.
- Ах, Алёша как ты вырос, я помню тебя таким маленьким. Вот молодец, что к бабушке приехал, помогаешь ей, наверное. Молодец, что к нам зашёл. Бабушка твоя такая труженица, дай бог ей здоровья, мы все даже удивляемся, как она одна справляется со своим хозяйством.
- Да, бабушка наша несгибаемая…
- Сплюнь, Алёша, сплюнь… Ведь надо же две коровы, и она одна… мы всегда ей говорим Валентина брось, зачем оно тебе нужно, у тебя хорошая пенсия…
Мне оставалось сидеть на лавочке и слушать монологи, отвечать односложно, подтверждать кивками головы.
- Может, к нам зайдёте, чайку попьём, посидим. – Спросила бабушка. - Я, взглянув на Валю, сидевшую рядом на лавочке, скрестив руки, решительно отказался.
- Да, мы стареем… - Сказала как-то печально Нина Кузьминична, глядя на нас.
– Приезжайте чаще проведывать свою бабушку, а то скучно здесь ей одной, особенно зимой… Ты знаешь, в эту зиму выпало много снега, и снег лежал уже с неделю, как раз мы проходили мимо её двора и заметили, что нет следов от вашей калитки к улице, мы испугались, решили зайти проведать её. Постучали в ворота, но как хорошо, что всё обошлось, с ней всё хорошо, попили чайку, поболтали… - Нина Кузьминична засмеялась, и продолжила. – У твоей бабушки есть все запасы, она даже хлеб печёт, вот умница, сидит, сериалы смотрит.
- Ну ладно сидите, отдыхайте. Я как-нибудь зайду к вам в гости проведаю бабушку, давно с ней не виделась.
После чего, Валина родня исчезла дружно за калиткой, только вот брат сорванец, ещё долго крутился между нами. Он какое-то время сидел тихо на лавочке, вернее тихо, но беспокойно вертелся, чесался, словно был посажен на муравейник. Он был весь белёсый, волосы как солома, на лбу имелось завихрение, оно вздымало веером клочок русых волос, которых ничем не прилижешь, они всё равно будут стоять дыбом, про таких говорят «русопятый» малый. Этот братик, которого Валя называла Вовка, имел смеющиеся широкие плутоватые глаза, и совершено не мог усидеть или устоять на одном месте, постоянно прибывал в каком-то движении. Вовка вдруг вставал с лавочки, засунет руки в карманы штанишек, снова высунет, сделает пару шагов, присядет на корточки, встанет, начнёт вдруг лезть на дерево и повиснет, качаясь, перед нами на ветке, спрыгнет, снова сядет на лавочку. Видимо я его самым сильным образом заинтересовал, потому что он не спешил уходить, не смотря на спустившуюся ночь, поглядывая на меня хитрыми глазками и жадно поглощая мои рассказы, подсел рядом со мной, даже посмеивался и вставлял реплики. Когда я закуривал, подтягивался ко мне вплотную, я даже в знак особого расположения, положил свою руку ему на плечи и потрепал за волосы, тщетно пытаясь пригладить его хохолок, а он наблюдал, как тлеет сигарета или делается ярким её уголёк при затяжке. Он смотрел так жадно и ревниво на вьющийся табачный дымок, как кот на сметану, и я заметил, как Валя украдкой показала ему кулак.
Вовка в свои двенадцать лет, был маленьким, щупленьким, но юрким мальчуганом, таких сорванцов матеря, наивно ещё прижимают к своей груди и гладят по головке, а хитрые и плутоватые глаза отпрыска уже шарят смышлено по полкам чего-нибудь стащить. В конце концов, и Вале надоело присутствие беспокойного братишки, и он был безапелляционно отправлен в дом.
Тогда, наконец, я погрузился полноценно в свои рассказы, потому что честно скажу, до этого хитрые и смеющиеся глаза Вовки смущали меня. Валя внимательно слушала мои рассказы, которые заключались в основном в краткой биографии, где был, как жил, чем дышал, что волнует и что интересует, всё это разбавлялось лёгким юморком. Не обошлось без самых невинных прикрас простительных в таких случаях, которыми я обильно окропил свою персону. Через какое-то время мне показался шелест за забором, как будто ёжик пробежался по сухим листьям. Я приостановился, помолчал и продолжил свои рассказы и снова еле слышный шелест прямо в аккурат за моей спиной, только за забором с той стороны. Вале тоже показался этот шелест странным и еле уловимое тихое хихиканье подобное мышиному писку, (уж подозрительно много животных развелось на маленьком клочке земли) она встала на лавочку и заглянула за забор.
- Так, Вовка, ну-ка пошёл отсюда в дом! Тебе пора уже спать! Мама, мама позови Вовку, он мешает!
- Вова! Вова! – Глухо раздавалось из глубины дома, чуть громче звука телевизора.
- Алёша! – Крикнула мне, Валина мать из окна.
- Да.
- Звонила твоя бабушка, разыскивает тебя, но мы ей сказали, что ты у нас сидишь.
- Хорошо, спасибо.
Вскоре затих телевизор, погас оконный свет в доме, сам дом, объятый вьющимся виноградом, исчез и заснул окончательно среди тёмного палисада, маленький пёсик где-то мирно дремал во дворе, интуитивно положившись на спокойную ночь, и чтоб разбудить его теперь, нужно только сильно брякнуть чем-то по забору, а то и по самой будке.
Тем не менее, чудная чёрная ночь, слегка заляпанная уличным жёлтым, расплывчатым фонарём у магазина, встала над всем решительно, и всё беспрекословно покорилось ей, не возражая до тех пор, пока рассвет не даст о себе знать, бледным увеличивающимся своим маревом на горизонте, но это будет ещё не скоро. Валя тоже была бы не прочь пойти к себе в дом и покориться ночи, но видимо, её удерживал мой вырисовывающийся благородный образ в рыцарских доспехах, который я самозабвенно малевал, зная, что этот образ, обязательно определенно подействует на её изголодавшуюся без посторонних фантазий девичью натуру в этой тихой и спокойной глуши.
Лёгким нечаянным своим свежим ветерком коснуться безмятежной этой глади воды, нарушить и взволновать зеркальную заводь её, чтоб возмутились эти воды задумчивые, забеспокоились волнами в своих тесных берегах, ища в камышовой замкнутости своей выходы, ведущие в моря и океаны. Посеять любопытство и взрастить интерес к себе неравнодушный, пусть даже раскаяться потом в этом, и если не выйдет запустить ветерка, так хотя бы бросить камушек в этот наполненный небом глянцевый водоём, пусть хоть разойдётся долгими бессмысленными кругами он во все стороны, покачивая случайный упавший листик. И пусть потом покроется снова своей зеркальной плёнкой, отражающей мир от себя, не допуская его проникновения. Дать памятное движение всему этому застывшему великолепию, внести не только движение и переполох в эту застылость, а уничтожить и свои сомнения в том, что может эта красота не реальная, а всего лишь нарисованная, мёртвая и не раскачать её ничем вовсе. Вдруг поймал себя на грешной мысли, что я пытаюсь понравиться ей, может с целью приударить за Валентиной, решив, что действительно родство в четвёртом поколении уж очень дальнее. История содрогалась и не от таких невинных случаев, всему были свои причины, царские короны, житьё на острове и сама любовь, слепо соединяющая сердца братьев и сестёр. Моё безрассудство толкало меня на легкомысленные поступки, естественно я мало задумывался этой весной о том, что будет дальше, как самоуверенный человек, идущий в совершенной тьме, не знающий местности, может стукнуться лбом о, что угодно, да и рухнуть в овраг, наконец. Мне хотелось приключений, независимо от того чем кончится наше знакомство, я желал всколыхнуть Валю и посмотреть, что пробужу в ней. Её приятное лицо хранит отпечаток положительной девушки, не по годам серьёзный взрослый вид и облик её, добрая улыбка и ничего более она не даёт этому миру. Что же в душе у неё?
Как же всё-таки скрытны люди бывают, как лицемерны порою. До чего же они могут долго держать себя в рамках благовидных личин. Молчат, делая умный взгляд, маскируя тупость и свою недалёкость, кивают утвердительно, не соглашаясь, не желая, улыбаются широко зубами, или мелко чуть дёрнув губою, радуются твоему промаху. Всё это здесь не применительно, не только потому, что я легкомысленно забыл обо всём этом, ибо мне чудился яркий свет, маленькими лучами пробивающийся через её сдержанную улыбку и мягкие прищуренные близорукостью глаза. Как сквозь закрытые ставни, вот-вот он брызнет на всё, сейчас прорвётся изнутри и ослепит, только нужно подождать, не знаю только чего и сколько. Ожидание моё затягивалось, ничего не происходило, Валя покоилась под скромностью, мне самому стало интересно, что там под этой скорлупой. Она очень сдержана на эмоции, скромна, никто не может сказать на хуторе про неё ничего плохого, ни в чём она не была замешана, все дружно скажут, она – хорошая девушка, как принято у нас в России. А тогда скажите мне, в чём её хорошесть? Может то, что у неё уже распланирована жизнь на много лет вперёд, школа, какой-нибудь скромный техникум или институтик, выход замуж, и последующая женская нехитрая жизнь. Словно Валентина сама всё запланировала по пунктам и теперь не хочет об этом никому говорить, это её теперь тайна, и даже самый близкий человек её никогда не узнает, что всё у неё сбылось к концу жизни, как она хотела когда-то. Как любят говорить у нас в России «женская доля» как бы ни было - терпи, так предначертано судьбою, огородик, детишки, и всякое прочее. Может и так, прекрасно.
Сомневаюсь только, что она не знает о соблазнах. Знает. Неужели они не манят её? Она заключила себя добровольно в этот внутренний свой монастырь, где всё предначертано до конца, где ясно всё как божий день, ну и пускай. Она всё знает и смиренно ждёт, пока ее, настигнут все этапы жизни, ждёт и не пытается противиться этому, не бунтует как Лена. Эх, Валя, Валя. Ну а я? Гм… Скажите мне, кто бы ни хотел из мужчин, тайно искусить хотя бы своей грешной мыслью молодую краснощёкую монашку, к тому же заодно проверить её стойкость веры? Но, это постоянное выражение её лица, по которому ничего невозможно прочитать, почти без эмоций, только улыбка доброты и всё. Даже со мной человеком приезжим и временным в этих местах, она сдерживает себя, то, что вызывает у всех остальных хохот и веселье, у неё лишь улыбку доброты и снисходительности.
Конечно, скромность украшает женщину бесспорно, но согласитесь друзья, невозможно долго отсиживаться и прятаться за скромностью, скромность это не застенчивость это не черта характера, это скорее напускное оружие женщины. Да, оружие, я настаиваю, иногда может женщина и не знать об этом оружии, такое бывает. Да, скромность даёт женщине заметные плюсы, изначальное предпочтение, подогревает интерес, что вон там-то, в этом тихом омуте, такие наверно, страсти кипят. И опытные женщины постепенно, зависит многое от ситуации, убирают завесу скромности, приоткрывают свою дверь, ведущую во внутренний мир, куда мы мужчины спешим войти сходу, порой без приглашения. И куда та женская скромность девается потом, никто не знает. Но, а если скромность стоит стеной, даже когда наедине, и может, будет стоять стеной до свадьбы, а потом как рухнет всё сразу. Вот я какая! Бывает, что рухнет скромность так сильно, что уж не восстановить её вовсе. Вот я тоже хочу понять её, вызвать Валю на эмоции, пусть она почувствует в душе своей что-нибудь, от чего нельзя спрятаться, пусть почувствует хоть отвращение ко мне, и главное как она даст это мне понять.
Мои шутки и рассказы становились порою слишком откровенными, приобретали романтический оттенок так, что Валя не могла не заметить этого. Одновременно наблюдая за ней, заведомо делая Валю соучастницей своих откровений, я искал её моральные приделы. Но, она казалась мне невозмутимой, молчаливым любопытством своим предоставляла возможность, мне бесконечно говорить. Валя безмолвно сидела, словно на театральном представлении, заплатив за билет, найдя ряд и своё место в партере, покорно усевшись с лицом искушенного зрителя с живым интересом, желая расплескать свои эмоции, и будет так сидеть пока не задвинуться кулисы, пока не зажжётся слепящий свет софитов, объявляющий конец представленья. Затем, встанет и уйдёт. И всё? А я, надо признаться, старался, а что же прикажете делать, если единственный билет уже продан, с азартом пошёл колесить по своей насыщенной биографии, где почти ничего не нужно выдумывать.
mark_f (28-го, 33 года)
